Единственный, у кого былостолько же времени, как и у других, и кто не имел повода ныть — Кермит, лягушонок. Он назубок знал все песни от первой до последней. Хотя его английский был так себе, но текст он знал от и до. Он абсолютно точно знал мелодию. Он вообще был супер–мега–гига подготовлен.
Он хотел петь, он рвался к микрофону, он спрашивал: «А можно, я возьму еще и эту партию?» — «А можно, еще и эту?». Он с удовольствием спел бы все песни один, от начала и до конца. По сравнению с нимдругие пели свои партии более или менее небрежно и были рады, когда снова могли выйти покурить на кухне.
Где–то в полночь — мы работали над альбомом почти десять часов в режиме нон–стоп — вся группа как один человек вздохнула — «Уффф!»
«Послушай!» — сказал Нектариос, — «Я совершенно выдохся!»
«Да, мы выдохлись!» — подключилась Джулиетт, — " Нам нужен перерыв».
«Окей», — сказал мистер Кюбльбек, — «если вы так и эдак решили устроить перерыв, я тоже вздремну полчасика. Сообщите мне, когда вы продолжите!»
Он помахал приятелям рукой и удалился в направлении автобуса «Мерседес», который фирма звукозаписи BMGпредоставила кандидатам–суперзвездам, чтобы они, привозможности, могли отдохнуть.
Полчаса я просидел в кухне с Грасией, Даниелем Лопесом, Николь и Александром, а потом мне понадобилось в туалет. Дитер, — подумал я, — раз уж ты все равно встал, взгляни, что там делает маленький Даниель.
Вот это да: вместо того, чтобы, как он предупреждал, обниматься с матрасом, он влез на одну из скамеек, на соседнее сиденье поставил магнитофон и продолжал упражняться, словно от этого зависела его жизнь.
«Я думал, ты собирался поспать, Даниель!» — сказал я ему. «Да, но! Мне кажется, это место я пою не очень хорошо».
Конечно, я приписывал болтовню Даниеля о «позитивной энергии!» одной лишь силе привычки, но вот вам правда: мальчик был умен сам по себе. Он усек прежде других кандидатов: если я просто встану и спою свою песенку так же, как другие поют свои песенки, я вылечу со скоростью междугороднего экспресса. В общем, он даже за сценой заботился о хорошем шоу. К примеру, на «Top of the pops» в Кельне он явился, похожий на своего рода Робин Гуда — гомосексуалиста: узкая футболка в полоску с глубоким вырезом. А к ней узкие белые брюки чуть пониже колена. Все это трещало на нем по швам.
Я решил, что это уж слишком: «Послушай, Даниель!» — начал я осторожно, — «У меня в гардеробе, кажется, есть парочка симпатичных футболок. Взгляни на них! Может, тебе подойдет какая–нибудь…»
«Нет, спасибо…» — только и ответил Даниель.
Ладно, — подумал я, мои тряпки, наверное, кажутся ему слишком нормальными. Может, его заинтересуют футболки Эстефании: «Знаешь, у Эстефании есть с собой парочка клевых вещиц! Только взгляни на них…»
Даниель немного порылся в чемодане Эстефании, потом поднял глаза и снова повторил: «Нет!»
Ну ладно, не хочешь, как хочешь! Пусть выступает в своем идиотском прикиде. С этой мыслью я закончил свою деятельность модного консультанта.
Я ведь понимаю, что кое–у–кого, несмотря на уговоры, остается своя голова на плечах. Но даже когда несколько минут позднее по недосмотру на девственно белые штаны Даниеля пролился горячий кофе, он отказался снять проклятую тряпку. (Кстати, это был мой кофе. Я нечаянно столкнул свою чашку). Актуальная проблема на тот момент: передача начнется через несколько минут.
«Эй, дайте мне быстро что–нибудь другое!» — закричал бы я на его месте.
Только не Даниель. «Нет, я хочу эти брюки!» — надулся Даниель, — «Эти и никакие другие».
В общем, какой–то ассистент режиссера быстро вытер тряпкой и гелем «Прил» бедра Даниеля (впрочем, в других местах ему, возможно, требовалось оказать первую помощь). Потом его пришлось просушить утюгом, чтобы он не опоздал на передачу (от себя добавлю, что во время всех этих процедур Даниель так и не снял свои треклятые штаны).
Потом, когда все суперзвезды гуськом, словно утята, появились на сцене, публика наградила Александра и компанию аплодисментами. Но вышел Даниель, и — барабанная дробь, «Виват! Виват! Виват!». И плакаты: «Даниель, сделай мне ребенка!»
Иногда игра Даниеля с полами — очки от Нана Москурии прическа, уложенная, как у Дагмар Бергхоф — приводила к причудливой путанице.
Однажды нас втроем с суперзвездой Грасией пригласили на телепередачуРТЛ «Десять волнующих событий столетия». Другие гости: топ–модель Гейди Клум, Зепп Мейер, Петер Устинов и сэр Боб Гелдоф. Этот последний должен был трепаться о своей истории 1985 года «искусственное осеменение в прямом эфире».
Гелдоф, шаркая, вышел на сцену — самые отвратительные ногти, которые я когда–либо видел, и такие волосы, будто в них уже копошились червяки. Сперва он поцеловал Грасию, потому что увидел: Ага, сиськи! Женщина! Поцеловать! А потом увидел Даниеля и, наверное, подумал: Ага, длинные волосы! Девушка! Тоже поцеловать! И от души стиснул его.
(Причем, я должен признаться: когда мы с Даниелем приветствуем друг друга, мы тоже обнимаемся. Однажды я даже поцеловал его в щеку — по ошибке. Но по–моему, ничего ужасного. И, кроме того, если Бобу Гелдофу позволено целовать Даниеля, то и мне тоже).
Тот, кто сейчас думает: «Ага, вот теперь я раскусил этого Даниеля!» — тот сильно заблуждается. Даниель заботится не только о шоу и собственной непохожести на других. Когда он разодет ярко, что твоя канарейка, это в точности соответствует его идеалу красоты. В этом он крайне тщеславен и очень раним:
Несколько недель спустя после завершения проекта «суперзвезда» Даниель с Эстефанией отправился в кино на гамбургский Гусиный рынок. Даниель и Эcтeфaния отлично понимают друг друга, почти как женщина понимает женщину, он относится к ней с большим уважением. Она тоже обожает его, он будит в ней материнские инстинкты. Они оба как раз собирались купить билеты на «Гуд Бай, Ленин».
«Эй, ты, педик, вали отсюда! А то мы от тебя мокрого места не останется!» — заорали на все фойе какие–то мачо турецкого происхождения.
«О, ты же из «Суперзвезд»! Ты не мог бы дать на автограф?» — похлопали Даниеля по плечу темноволосые девушки. Очевидно, подружки крикунов.
«Черт возьми, отвалите от меня!» — закричал Даниель, вне себя от злости. Он был глубоко задет и ушел из кино без автографов, без «Гуд Бай, Ленин».
Конечно, такие вещи — только цветочки. Я почувствовал, что дело дрянь. Я же помню, как было дело с Toмacом Андерсом и Модерн Токинг. Когда Toмac шел по улице, ему вслед неслось дерьмо: «Эй, ты, педик в помаде! Скотина! Сейчас в морду получишь, паршивая девка!»
В результате Toмac перестал по доброй воле выходить на улицу. А Даниель, который до чертиков обожает носить шотландские юбочки и веселые полосатые свитера, который носит косметичку с духами и кремами, как у Виктории Бэкхэм, он, конечно, разозлил этих мачо.
Единственное, что не устраивает Даниеля в его внешности, так это его собственные ушки (причем я думаю, это очень милые ушки. Такие, хлоп–хлоп, чуть–чуть оттопыренные).
«Скажи–ка, Дитер», — спросил он, — «ты на моем месте стал бы менять свои уши?»
«Ну, я не знаю», — ответил я, — «по–моему, они совсем недурны. Но если хочешь — это стоит тысячу пятьсот евро. И я тебя уверяю, что мы сможем найти спонсора. Эдакое www.osterhasen.de…»
Причем, над такими шутками Даниель не умеет смеяться. «Как ты собираешься это сделать?» — ответил он неуверенно. У меня уже стало дурной привычкой, при телефонных разговорах постоянно напевать в трубку: «О, Данни, мальчик, как–у–моего-Данни–сегодня–дела?»
Помимо честолюбия и ранимости, Даниеля отличает еще одна особенность: ум.
Каждое маленькое ничтожество из музыкального бизнеса, которое способно затри года написать один сингл для севера Мексики, держит по крайней мередвадцать пять адвокатов и трех менеджеров. Это проклятие нашего бизнеса. И вот причина того, почему многообещающие начинания рушатся на первом шагу: слишком много людей барахтается в одной и той же каше. Но Даниель Кюбльбек не таков.