– И выходит, что теперь все будут знать, что Чернов в бега ударился. Включая органы.
– И ты их хочешь опередить?
Шеров встал, накинул теплый узбекский халат, лежавший на кресле, и, сладко потянувшись, плюхнулся на диван. Архимед присел у него в ногах.
– На них-то мне в сущности плевать. А вот объяснять моим шановным инвесторам, что сбежавший товарищ – не саботажник, не двурушник, не иуда, купленный конкурентами, а безвредный советский лох с первомайского плаката, мне бы не хотелось. Поймут превратно. Вот и получается кто-то лишний – или он, или я. Предпочту, чтобы он.
Архимед вздохнул.
– Сходи-ка, душенька, чайник поставь, – распорядился Шеров. – А то что-то в горле пересохло. Взгляд Шерова упал на портрет.
– Ты все слышала, – сказал он. – Извини, Танечка, я не мог поступить иначе.
Минула неделя как неделя. Только дом давил пустотой, и Таня старалась бывать там поменьше. Подолгу сидела у Дмитрия Дормидонтовича в палате, читая ему вслух книги и газеты, ходила в кино, гуляла, если было не очень слякотно. На люди не тянуло. Возвратившись вечером, ужинала снотворными таблетками и подолгу спала. Но сны были пустые – Павел в них еще не приходил.
Она выходила из «Юности» в жидкой толпе зрителей дневного сеанса, когда ее окликнул мужчина. Она оглянулась – представительный, средних лет, в очках, при седой бородке, хорошо одет. Незнаком. Подошел, пристроился совсем рядом.
– Таня, ты не узнала меня?
Она остановилась. Пригляделась. Узнала.
– Господи, Женя! Откуда ты?
Летучий сестринский поцелуй в колючую щеку. Женя взял ее под руку, повел небыстро.
– Ты не спешишь? Пойдем посидим где-нибудь, поговорим.
– Пойдем.
В «Околице» днем пусто, полумрачно. Редкими тенями проплывают официантки.
– Ты ничего не выбрала.
– Спасибо, я не голодна. Закажи для меня любой салат и чашку кофе…
– Расскажи, как ты живешь, как жила эти годы? Сколько же мы не виделись? Десять лет?
– Двенадцать.
– А ты все такая же. Только стала еще красивее.
Я видел тебя в кино, на экране. Сначала даже не поверил. Татьяна Ларина. Помнишь, ты так представилась мне тогда?
– Помню.
Подогреваемая давними воспоминаниями, Таня разрумянилась, уступила настойчивым Жениным домогательствам и выпила бокал белого, чуть шипучего вина. За эти годы голос его не утратил завораживающей силы. Почти не отдавая себе отчета, она рассказала ему о своем неудачном браке с Иваном, о работе в кино, о втором браке, счастливом. Женя слушал внимательно, чуть склонив голову. Он выждал, пока официантка расставит на столике вазочки с десертом и кофейный прибор, и, с особой проникновенностью глядя Тане в глаза, спросил:
– Ты очень переживала, когда я ушел… тогда, двенадцать лет назад?
– При чем здесь это?
– При том. Я не хотел расставаться с тобой. Меня заставили. Узнали, что я хочу развестись с женой и жениться на тебе, вызвали на ковер и заставили написать заявление о переводе в другой город.
– Кто мог заставить тебя?
– Начальство. Ты, должно быть, тогда не догадывалась, где я работаю?
– В какой-то военной организации?
– В Комитете Государственной Безопасности.
Случайная встреча после долгой разлуки? Не слишком ли своевременно?
– Ах вот как? – равнодушно обронила она. Он накрыл ее ладонь своей. Если сейчас спросит про Павла…
– Таня, а почему он исчез из города? Спокойно!
– Ты о ком?
– О твоем муже, Чернове Павле Дмитриевиче.
– Зачем тебе?
– Мне надо с ним встретиться.
– Зачем?
– Вообще-то не полагается рассказывать, но тебе я скажу. Видишь ли, теперь я служу в Новосибирске.
У нас там производят такой искусственный минерал, называется фианит, красивый, похож на бриллиант…
– Я знаю, что такое фианит.
– С год назад вскрылись крупные злоупотребления по фианиту. Он стал в больших количествах всплывать на Западе. Подключили наше ведомство. Следы привели в Среднюю Азию, в Душанбе. И вот там в ходе разработки, совершенно случайно…
В общих чертах его рассказ совпадал с тем, что поведал Архимеду Шеров, но подробности и акценты, естественно, разнились. Дальше пошли вопросы. Таня давала правильные ответы и ждала. Нужно было убедиться…
– …И писем из других городов не присылал? – Он многозначительно посмотрел на нее.
Этот взгляд сказал все, что ей нужно было знать. Таня схватила со стола сигареты, судорожно затянулась.
– Женечка, милый, найди его, умоляю тебя, спаси, помоги… Я все расскажу тебе, все-все… Он и так-то был не в себе после этого кошмара с Нюточкой, с отцом… А тут какая-то сволочь набрехала ему, будто я на съемках с другим… ну это, ты понимаешь…
III
Из мужского туалета аэропорта Минводы, озираясь, вышел высокий молодой человек с черными усами подковой и сумкой через плечо. Одет он был в сверкающие высокие сапоги, короткую кожаную куртку с серым барашковым воротником и папаху в тон воротнику. На носу, закрывая пол-лица, красовались темные очки с наклейкой «New York» на краешке одной линзы. Молодой человек быстро пересек полупустой зал, вышел на подмороженную площадь, осмотрелся, подошел к стоящему невдалеке «газику», остановился и постучал в стекло. Дремавший за баранкой неправдоподобно тощий водитель не торопясь открыл дверцу.
– Мастер, до Пятигорска подбросишь?
Водитель степенно оглядел молодого человека с головы до ног, повел носом, похожим на ятаган, и лаконично произнес:
– Садысь.
Ни пассажир, ни водитель разговорчивостью не отличались, последний к тому же был нетверд в русском, одних вопросов не понимал, на другие отвечал так, что его не понимал пассажир. Проносящиеся за окошком пейзажи быстро утонули в сумерках, фары высвечивали только неровное полотно дороги. Пассажир привалился к дверце и задремал.
Уже на рассвете «газик», проехав вдоль высокой глинобитной стены, остановился у двустворчатых ворот и посигналил. Ворота отворились, впустили машину и закрылись вновь.
– Виходы, – сказал водитель.
Пассажир вышел, поставил на землю сумку, потянулся, подвигал ногами, разминая затекшие мышцы, спрятал в карман очки и осмотрелся. Он стоял на ровной площадке, с трех сторон замкнутой стеной. По внутреннему ее периметру густо росли деревья, черные и безлиственные в это время года. С четвертой стороны возвышался дом. Первый этаж дома выходил на площадку сплошными окнами застекленной веранды, обрамленными эффектными фигурными переплетами. С галереи второго этажа вниз вели выгнутые боковые лестницы, забирая фасад в клещи. Приехавший остановился взглядом на внушительной двери в самом центре веранды и стал ждать, задумчиво покручивая ус. Ненароком крутанул посильнее – и усы остались в пальцах. Молодой человек укоризненно посмотрел на них, вздохнул и положил в карман рядом с очками.
Из-за угла дома вслед за мальчиком, отворившим ворота, показался седой плотный мужчина, похожий на нестарого Жана Габена, в меховой жилетке, неспешной хозяйской походкой приблизился к молодому человеку и протянул ладонь, широкую как лопата.
– Все хорошо? – спросил он, стискивая руку гостя.
– Да, спасибо, Михаил… Михаил… – Отчества ему не сказали.
– Дядя Миша… А, Асланбек!
Дядя Миша обратился к вышедшему из «газика» водителю и веско, внушительно выговорил десятка полтора каркающих звуков. Водитель закивал головой и закаркал в ответ. Дядя Миша повернулся к молодому человеку.
– Паспорт давай, пожалуйста.
– А-а?… – начал тот, но осекся под взглядом дяди Миши, наклонился к сумке, расстегнул «молнию» на боковом отделении и, выпрямившись, вложил книжечку в черном футляре в протянутую ладонь.
– Без тебя поездит, страну посмотрит, другим человеком вернется, – хохотнул дядя Миша и передал паспорт водителю. Тот вернулся за руль, захлопнул дверцу и завел мотор. – Ну, бери свой мешок и пошли в дом. Тебя уже ждут.