- Юль, что случилось?
Но в динамике "Siemens" - я услышал лишь короткие гудки. Немедля перезвонил, но лишь уловил голос девушки, оповещающей о переадресации данного абонента.
Что и говорить, я был полностью подавлен. Отдав телефон, сообщил Ярославу Владимировичу о том, что деньги достать не смогу. На что он мне в категоричной форме объяснил, что впереди меня ожидает вовсе не сахар.
Я дошаркал до палаты, лёг на койку, и, укрывшись с головой одеялом, свернулся калачиком. Так стало горько, так сокрушённо. Теперь не вижу ни шанса для того, чтобы выбраться отсюда. Теперь не вижу и смысла... Родным я доставляю лишь несчастья! А зачем тогда жить, если я никому не нужен?!
Было решено в тумане глумливой истерики умереть. Просто, тихо и незаметно. Я никому не был нужен.
Прямо в стене еле виднелся гвоздь. Вынуть его было непросто, но я на этом не успокоился. Не жалея ногти и времени, я расшатывал головку гвоздя по разным траекториям, но с одинаковой настойчивостью и очень скоро мне посчастливилось его выдернуть. И уж тогда, со всей нахлынувшей грустью, я с силой стал царапать им по левой руке. Царапать до тех пор, пока выделяющиеся капли крови не сменились на густой ручей.
Кровь брызнула на пододеяльник и наволочку. В судорожных движениях я продолжал кромсать себя, вспоминая последние дни и сломленную волю. Далее я отключился, так и застыв со слезой на глазах, так и оставшись среди осколков разбитой мечты, где-то в чистых прериях своих уходящих безвозвратно надежд.
Глава X: "В терниях раздумий"
Что-то мне даже чудилось, очень реалистичная и бессвязная история. Быть может это сон, а может - следующая ступень после смерти.
Было лето, жаркое и знойное. Под листьями молодой яблони я лежал, облокотившись спиной об её нежный ствол. Во рту держал стебелёк растения с выглядывающим наружу колоском. Возможно, это была пшеница. Находился я на холме, где и росло одно-одинёшенько деревцо. Расслабился. Вокруг бескрайнее поле ромашек и клевера. Так тепло, так хорошо. А на небе ни облачка. Ах, какая гармония!
И так вдруг безумно потянуло идти полем, узнать, что за ним. И я отправился. Безмятежно срывая по дороге ромашки и клевер, сплетая венок (странно, и когда я уже научился его делать?) я шёл всё дальше, разглядывая скачущих в стороны от моих шагов больших кузнечиков и акрид. Вдалеке мною была замечена некая девушка, которую где-то мне уже приходилось видеть. Она была обнажённой. Напевала что-то приятное и собирала цветы. Я бросился вслед за ней. Не терпелось расспросить её, кто она и как сюда попала. Чистое небо да яркое солнышко будто придавали мне сил. Никакой усталости или обременённости, лишь беспечность.
Через плавно поднимающиеся холмы, сквозь поле папоротников, я бежал, будто подлетая к небесам. Кругом безбрежный простор. Дышать было легко. Девушка заметила меня и, улыбнувшись, продолжила заниматься прежним делом - квинтэссенцией сегодняшнего дня.
Узнал я в ней ту Марию Юрьевну, что в моём сне была продавцом-консультантом книжного отдела супермаркета.
Представьте, каково было моё удивление. Те самые большие глаза с изумрудными линзами, аккуратненький носик, умиляющая улыбка, темные, густые и волнистые волосы до груди, они снова заворожили меня, и я ещё быстрее бросился вслед за ней.
Сквозь огромные зелёные папоротники, что так резко выросли до нескольких метров, я пробирался далее. Подстилка из растений выделяла воду, как только я ступал по ней, а небо, гиганты-папоротники, и вовсе закрыли.
Девушка Маша, казалось, плавно растворялась вдали, и я не мог догнать её. Будто она стояла на тонкой линии горизонта, которая равносильно моему приближению к ней, с такой же скоростью отдалялась от меня.
Воздух гудел басовитым пением жуков и кузнечиков, где то слышался стрекот проказницы саранчи. А я остановился, и как только понял, что не удастся догнать её, стал осматриваться. Куда же я попал? И почему я вовсе не думал об усталости да простых, привычных потребностях, присущих каждому человеку? Уж как-то всё беспечно, уж как-то беззаботно...
Подстилка всё так же выделяла пахучий тёплый воздух, который был полон некими болотными испарениями и кишащими насекомыми. Мои ноги вязли в ней, передвигаться становилось всё сложнее.
Кривые столбы деревьев, обвешанных лианами, кипарисы и папоротники обступили большое болото. Ту нимфу я уж и не видел, зато всерьёз задумался над тем, чтобы поскорее выбраться отсюда. На топком берегу грязного болота деревья и папоротники стояли реже. Лучи солнца отражались в нём и высвечивали чьи-то большие и глубокие следы в прибрежном иле.
Где-то неподалёку слышался треск. Валились кипарисы и неведомые мне деревья. Кто-то приближается к воде.
"Нужно выбираться!" - давал установку себе я, пытаясь выбраться из трясины.
Ил сковывал мои движения и тянул меня вниз, в себя. Вот уже лишь голова выглядывала и громко молила о помощи, но никто и не слышал. Разные шумы диковинных зверьков вдруг замолчали. Лес утих. Все слушали меня. Последний вздох с увиденной по сторонам пустотой - и я оказался погружённым в ил.
Темнота. Сущая мгла. Я стоял на ней. Вокруг лишь чёрными красками обозначена новая среда моего пребывания. И, представьте, где то вдалеке я заметил ту самую Машу, что держа старинный подсвечник с четырьмя оплывающими свечками, направлялась в неведомом мне направлении. Я окликнул её. Никто меня и не заметил. Приняв её за единственный шанс выбраться отсюда, я побежал за ней. В то время, мой бег был намного эффективнее, чем тогда, на ромашковом поле. И скажу больше, я почти догнал её. Дотронулся до её холодного плеча, но она тут же растворилась, подобно знойному мареву, оставив лишь выпавший из руки подсвечник. Только одна свеча всё ещё горела, ею я и воспользовался.
Наверняка немало хищников скрывается в этой тьме с бледным желтым взглядом в надежде вкусить плоть несмышленого человека, ненароком оказавшегося в этих местах. Моя паранойя не давала покоя загруженной не одним вопросом голове.
- Дима... Дима... Очнись!!! - послышалось где-то сверху. Я с ужасом глянул на предполагаемое место, где слышался отчаянный, зовущий меня, голос девушки.
- Я здесь! Вы где? - кричал я, дабы меня забрали из глубинного мрака, пропитанного стонами и смертью.
Эта мгла будто стала сдавливать меня. Так тяжело дышать, открытый рот жадно пытался схватить хоть немного воздуха, совершенно незаменимого для меня, ставшего нестерпимым зноем, который безжалостно сжигал мою кожу, глаза. Всё вокруг сухо и мертво. Но это уже не имело значения. Стекленеющие глаза перестали следить за происходящим.
Я уже не чувствовал ничего. Всё меньше хотелось двигаться. Всё реже поворачивалась голова в поиске той загадочной Марии. Оцепенение. Безразличие ко всему постепенно овладевало мною. Я засыпал, и сон окутывал меня всё крепче, постепенно он переходил в вечный сон, от которого нет пробуждения.
Резкий удар по щеке, и я, пряча глаза от яркого света, стал что-то несвязное бурчать. С привыканием взора к свету, я понял, что нахожусь в своей койке, в ненавистной психбольнице - в бездне анального угнетения.
Я стащил с себя одеяло. Но тут же кто-то любезно укрыл меня снова. Сморщившись, подобно капризному ребёнку, я посмотрел на сидящего на моей кровати человека.
Коротко стриженый блондин, глядя на меня и держа в своих запотевших руках мою правую руку, выдавил короткую, искреннюю улыбку.
Бесспорно, я узнал в нём того рассеянного паренька, что стоял ещё недавно в коридоре в явной растерянности и незнании предназначения швабры и, как вследствие, дуэта этого нехитрого инструмента с более нехитрой тряпкой.
Звали его Женька Ткаченко. Только тот факт, что он почти ни с кем не общался и совсем не улыбался, меня совсем смутил и, возможно, растрогал.
- Женька? - будто в пьяном угаре, спросил я.
- Ну да. Дим, как ты?
- Что со мной было?
- Ты пытался покончить жизнь самоубийством.
