Третья и четвертая книги романа возвращают героев из туманов и льдов Севера на горячую почву романского юга Европы — в Португалию, Испанию, Италию, в Рим, - где повесть приходит к своей благополучной развязке. Хотя в этих книгах также встречается немало фантастического, однако в основном они выдержаны в реалистическом плане. Такое несоответствие двух первых и двух последних книг наводит на мысль, что роман писался длительное время, с перерывами, а тот факт, что по своему содержанию он подходит к схеме идеального повествования, которую набрасывает в 47-й главе первой части «Дон Кихота» толедский каноник, повествования, призванного сменить «лишенные всякого истинного искусства» рыцарские истории, подтверждает мнение, что «Северная история» была начата до «Дон Кихота», вероятно, в девяностых годах XVI столетия. К тому же заключению приводит бесспорное сходство «Северной истории» с «Галатеей». Позднее, по-видимому, около 1610 года, Сервантес возвратился к роману и, возможно, подверг ранее написанное существенной переработке. По крайней мере вторая книга но многом отлична от первой: показ событий в действии и короткие вводные новеллы сменяются в ней пространным рассказом ведущего героя повествования Персилеса (Периандра) о его прошлом, любовная фабула становится сложнее и разработанней, автор в ряде случаев как бы подсмеивается над собой и над своими персонажами. Можно с большой долей вероятия предположить, что в последней стадии подготовки романа содержащиеся в ней прославления католической религии, звучащие с подчеркнутой нарочитостью, были усилены самим автором или его не в меру благочестивым цензором. К несчастью, именно эти восхваления, а также некоторые сентенции широко используются реакционной критикой, стремящейся на основании их исказить и умалить гуманистическую направленность «Северной истории», зачислить Сервантеса в разряд правоверных католиков.

Роман о превратностях и горестях человеческой судьбы — «Странствия Персилеса и Сихизмунды» - это огромное полотно с множеством героев и переплетающихся между собою историй, с постоянной сменой картин бурь, кораблекрушений, битв и т. п. Приходится удивляться искусству, с которым автор, вводя в сюжетную ткань все новых героев и новые эпизоды, умеет сохранить единство действия. Это достигается тем, что автор ни на мгновение не забывает о главной высоко-гуманистической идее романа — всепобеждающей силе любви Персилеса и Сихизмунды, перед которой рушатся все препятствия. Той же теплотой человеческого чувства согреты и многие из второстепенных эпизодов романа.

Сочувствуя героям в их несчастьях, Сервантес невольно обращается к выяснению причин невзгод и бедствий, к осуждению дающего их социального зла. В романе, особенно в его реалистической части, встречается немало авторских высказываний, в которых нельзя не усмотреть намеков на несовершенство государственного строя и образ жизни в Испании. Таковы отзывы Сервантеса о «неправедных судьях» и судейских чиновниках-стяжателях, мало чем уступающие по резкости выражения оценке, которую дает им разумный пес Берганца в новелле «О беседе собак». С не меньшей, если только не с большей силой обрушивается Сервантес в романе на власть королей. В главе XV первой книги Сервантес устами своих героев выносит приговор плохим королям, а в XVII главе рассказывает о низвержении народом короля Поликарпа и казни его ближайшей советницы колдуньи Сенотьи, уличенных в поджоге дворца, приведшем к пожару города. В романе имеется немало и других мест, показывающих, что в «Северной истории» Сервантес в основном оставался верен гуманистическим идеям своего творчества. И поэтому совершенно прав наш замечательный советский сервантист К. Н. Державин, автор прекрасной книги о гениальном испанце, считающий, что «Странствия Персилеса и Сихизмунды» были «написаны той рукой, которая неизменно стремилась сочетать истинную рыцарственность благородных помыслов с высокой разумностью и человечностью гyманистической народной моралью»[7].

Сервантес умер 23 апреля 1616 года. За четыре дня до смерти он подписал свое посвящение «Северной истории» графу Лемосскому. Он был похоронен в указанном им самим монастыре за счет благотворительных сумм Братства.

Завершилась многострадальная, но исполненная благородства и величия жизнь писателя и гражданина. «Простите, радости! Простите, забавы! Простите, веселые друзья! Я умираю в надежде на скорую и радостную встречу в мире ином». С таким прощальным приветом обратился гениальный испанец к своим читателям в предисловии к своему последнему творению.

Однако не в мире ином, несуществующем, загробном, встретился он снова со своими друзьями и почитателями: эта встреча произошла в том реальном мире, в котором он жил и творил. Сервантес вечно жив в памяти людей, так же как живы и его бессмертные герои - рыцарь и оруженосец, по-прежнему странствующие в поисках добра, справедливости и красоты по необъятным равнинам своей многострадальной родины. И с особой силой и полнотой эта любовь прогрессивных людей всего мира к гениальному писателю проявляет себя в Советском Союзе, где его книги выходят огромными тиражами на языках нашей многонациональной страны, где его жизнь и творчество являются предметом постоянного любовного изучения. Данью любви и уважения к творчеству Сервантеса является и настоящее издание его лучших произведений - издание, ставящее своею целью дать возможность нашим читателям познакомиться с бессмертным наследством великого гения человечества.

Ввиду того, что Вы, Ваша Светлость, принадлежа к числу вельмож, столь склонных поощрять изящные искусства, оказываете радушный и почетный прием всякого рода книгам, наипаче же таким, которые по своему благородству не унижаются до своекорыстного угождения черни, положил я выдать в свет Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского под защитой достославного имени Вашей Светлости и ныне, с тою почтительностью, какую внушает мне Ваше величие, молю Вас принять его под милостивое свое покровительство, дабы, хотя и лишенный драгоценных украшений изящества и учености, обычно составляющих убранство произведений, выходящих из-под пера людей просвещенных, дерзнул он под сенью Вашей Светлости бесстрашно предстать на суд тех, кто, выходя за пределы собственного невежества, имеет обыкновение при разборе чужих трудов выносить не столько справедливый, сколько суровый приговор, — Вы же, Ваша Светлость, вперив очи мудрости своей в мои благие намерения, надеюсь, не отвергнете столь слабого изъявления нижайшей моей преданности.

Досужий читатель! Ты и без клятвы можешь поверить, как хотелось бы мне, чтобы эта книга, плод моего разумения, являла собою верх красоты, изящества и глубокомыслия. Но отменить закон природы, согласно которому всякое живое существо порождает себе подобное, не в моей власти. А когда так, то что же иное мог породить в темнице[9] бесплодный мой и неразвитый ум, если не повесть о костлявом, тощем, взбалмошном сыне, полном самых неожиданных мыслей, доселе никому не приходивших в голову, — словом, о таком, какого только и можно было породить в темнице, местопребывании всякого рода помех, обиталище одних лишь унылых звуков. Тихий уголок, покой, приветные долины, безоблачные небеса, журчащие ручьи, умиротворенный дух — вот что способно оплодотворить самую бесплодную музу и благодаря чему ее потомство, едва появившись на свет, преисполняет его восторгом и удивлением. Случается иной раз, что у кого-нибудь родится безобразный и нескладный сын, однако же любовь спешит наложить повязку на глаза отца, и он не только не замечает его недостатков, но, напротив того, в самых этих недостатках находит нечто остроумное и привлекательное и в разговоре с друзьями выдает их за образец сметливости и грации. Я же только считаюсь отцом Дон Кихота, — на самом деле я его отчим, и я не собираюсь идти проторенной дорогой и, как это делают иные, почти со слезами на глазах умолять тебя, дражайший читатель, простить моему детищу его недостатки или же посмотреть на них сквозь пальцы: ведь ты ему не родня и не друг, в твоем теле есть душа, воля у тебя столь же свободна, как у всякого многоопытного мужа, у себя дома ты так же властен распоряжаться, как король властен установить любой налог, и тебе должна быть известна поговорка: «Дай накроюсь моим плащом — тогда я расправлюсь и с королем». Все это избавляет тебя от необходимости льстить моему герою и освобождает от каких бы то ни было обязательств, — следственно, ты можешь говорить об этой истории все, что тебе вздумается, не боясь, что тебя осудят, если ты станешь хулить ее, или же наградят, если похвалишь.