Литмир - Электронная Библиотека

Тогда-то появился в дельте Северной Двины монастырь во имя архангела Михаила, что является хранителем всех верующих во Христе. Прошло время, и возле обители выросли поселение и пристань, а после срублена была на правом берегу реки деревянная крепость Новохолмогоры, или Архангельский город, поражавший зачастивших по торговым делам немцев и англичан своими размерами и необыкновенным величием.

Прошло еще время, и Архангельск указом императора Павла стал городом губернским. Имелся в нем на улице Воскресенской огромный каменный Гостиный двор, а также Адмиралтейство, корабельная верфь на острове Соломбала, сочетающемся с городом наплавным мостом через речку Кузнечиху, трехэтажное Губернское присутствие, Архиерейский дом с Духовной консисторией, Почтовая контора, несколько приходских церквей, кирха, две полицейские части, дом Благородного Собрания, городское и духовное училища, сахарный и лесопильный заводы, бумажная фабрика купца Демидова, два кладбища и десять пристаней. Стоял в городе и пятиглавый Троицкий собор в два этажа, в коем хранились сосновый шестиаршинный крест, вытесанный самим государем Петром Алексеевичем в 1694 году, серебряный крест с бриллиантами, подаренный князем Меньшиковым да еще два флага и три пушки, отобранные у шведов в бою под Новодвинской крепостью в июне 1701 года. Имелись в городе Архангельске и места увеселений — общественный сад, названный в честь императора Александра, где вечерами играл портовый оркестр из кронштадских музыкантов. Ну и, конечно — сама Новодвинская крепость, теперь каменная, с четырьмя бастионами по углам и равелином.

Именно в ней, безвыходно, хотя и с правом свободного передвижения внутри, начал свою службу гарнизонным солдатом бывший мичман Гвардейского экипажа Федор Васильевич Дивов, имевший за плечами всего-то двадцать один год. Первое время его угнетала сия привязанность к крепости, и он даже написал на имя его высочества великого князя Михаила Павловича прошение с просьбой перевести его в действующую армию на Кавказ, однако скоро смирился и перестал рваться за крепостные стены. Да и что делать в незнакомом городе? Куда ни кинь взгляд — всюду река с множеством рукавов и протоков, разрезающих город на части. А за городом необъятные безлюдные пространства, которые поморы называют единым коротким словом Мхи. К тому же поселили его хоть и в гарнизонной казарме, но в отдельной комнатке; посещения офицерских домов в крепости также не были ему заказаны. В общем, могло быть и хуже.

Помимо прочего было еще одно обстоятельство, смирившее его с безвыходным пребыванием в крепости. Сие обстоятельство имело манящие аппетитные формы, кои невозможно было скрыть никаким одеянием, и весьма милое круглое личико с персиковыми щечками и голубыми, широко раскрытыми глазами, будто их хозяйка постоянно пребывала в каком-то мечтательном удивлении. Звалось это божественное создание Елизаветой Петровной и являлось дочерью коменданта крепости генерал-майора Петра Ивановича Тормасова.

Его превосходительство был давно вдовец и в единственной дочери не чаял души. Впрочем, он вообще был добрый человек и к своим солдатам, большинство из коих покрыли себя славой на Бородинском поле, обороняя Багратионовы флеши в составе Архангельского и Двинского пехотных полков, относился уважительно и по-отечески. Дом его был открыт для офицеров гарнизона и их семейств, и однажды его превосходительство пригласил к себе на раут Дивова. Здесь, на званом вечере, Федор и был представлен Елизавете Петровне, о которой вздыхало не мало холостых гарнизонных офицеров, а порою даже и женатых.

Дивов неплохо музицировал и под конец вечера, когда уже были выпиты ликеры и выкурены сигары, сыграл на фортепьяно несколько романсов, подпевая сам себе довольно приятным баритоном.

Несчастен стал я тем, что я с тобой спознался.
Началом было то, что муки я терплю…

К нему подошли несколько штаб-офицеров вместе с мадемуазель Тормасовой. Принесли кресла, и все расселись вокруг Дивова, образовав некое подобие партера. Федор, увлекшись, играл хорошо, с чувством, к тому же у него вдруг возникло желание непременно понравиться генеральской дочери. Зачем, он и сам не отдавал себе в этом отчета. Может, потому, что ему в этой крепости было скучно, а к кутежам и карточным баталиям, что устраивали по вечерам гарнизонные офицеры, Дивов особой склонности не имел. А может, чтобы скрасить свое одиночество, ведь среди офицеров он был рядовым, а среди солдат — белой костью, барином, хоть и в одном с ними одеянии. Он был чужим для всех. А душа требовала участия, тепла и понимания, на которое способна, пожалуй, только женщина. Несколько раз он ловил на себе заинтересованные взгляды Елизаветы, и желание понравиться ей уступило место мечтам завоевать ее сердце. А почему нет? Отчего не приволокнуться за миленькой генеральской дочкой, так опекаемой отцом? Верно, от скуки гарнизонной бедняжка лишь зачитывается чувствительными романами Сэмюэля Ричардсона и льет по вечерам слезы над судьбой бедной Дельфины госпожи де Сталь.

…Несчастнее еще, что я тобой прельщался,
Несчастнее всего, что я тебя люблю.

Когда он закончил играть, раздались аплодисменты. Громче всех хлопала в ладоши Елизавета. А потом подошла к нему и, устремив на него растроганный взгляд, сказала:

— Вы сегодня превосходно играли, а ваш романс прозвучал с большим чувством.

— Это потому, что я играл для вас, — с легким поклоном ответил Дивов.

— Вы, верно, учились музыке? — произнесла девушка, словно не расслышав весьма смелой фразы Федора.

— Нет, специально не учился. Это все моя матушка. Она сама неплохо играет, вот и нам привила любовь к музыке.

— У вас много братьев и сестер? — с интересом спросила Елизавета.

— Три брата и две сестры. Я самый младший.

— А ваш батюшка? Он…

— Он умер в год моего рождения. Я его и не помню, — произнес Дивов, придав голосу большую печаль, нежели он испытывал в действительности.

— Бедняжка, — неожиданно вырвалось у нее.

— Простите, что вы сказали? — наклонился к ней ближе Федор и почувствовал цветочный аромат, исходивший от ее волос.

— Пустяки… — смутилась Елизавета. — То есть я хотела сказать, что вы теперь можете бывать у нас и, если пожелаете, играть для меня.

— С превеликим удовольствием, — ответил Дивов, уже твердо решив приударить за Лизанькой, так он стал про себя называть генеральскую дочь. Это развеет тоску и однообразие здешнего пребывания, а может, и более… По крайней мере, попробовать стоило. К тому же, едва решив открыть кампанию любовной войны, он сразу захватил ближайшие позиции противника: ему разрешено было бывать в ее доме…

3

Лизанька всегда засыпала сразу. Стоило только опустить голову на подушки, и через минуту она уже пребывала в ином мире — красочном, пахнущем пармскими фиалками и наполненном смутными образами то ли блестящих кавалергардов, то ли гусар с лихо закрученными усами. Однако в эту ночь сон не шел. Откуда-то сверху тихо лилась фортепьянная музыка и звучал полный обольщения бархатистый голос: «Несчастен стал я тем, что я с тобой спознался…»

Голос принадлежал Федору Васильевичу. Лиза вдруг поймала себя на мысли, что думает о нем. В первые же минуты, как вошел он в небольшую залу их казенной квартиры, она обратила на него внимание. Да и трудно было не заметить среди таких привычных мундиров единственного штатского в черном фраке. Печальное лицо, взгляд, наполненный затаенной скорбью, странная аура одиночества, окружавшая его фигуру, вынудила Лизавету тихонько поинтересоваться у отца: кто таков?

— Федор Дивов, — отозвался батюшка так же шепотом, — разжалованный в рядовые из мичманов по делу 14 декабря. За злоумышление против существующих порядков. Эх, молодость неосторожная… У нас и за меньшее на плаху можно угодить. И мало бы царей на троне меняли, как бывало в старые добрые времена. Ан нет, решили, вишь, народ главным властителем в России сделать. Это у нас-то! Виданное ли дело?! Глупцы! Мечтатели и прожектеры!

2
{"b":"429299","o":1}