Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Где-то в арабских сказках, тех самых, в которых водятся огромные птицы, говорится, что за дальним кольцом гор живут существа, которые не спят, не едят и не пьют, а только славят Аллаха. И это заменяет им и сон, и еду, и питье. Что-то такое Люда читала. Счастливые они.

Когда начало сереть и уже видно было, что день придет ясный и солнечный, она очнулась. Выключила лампу. Вышла в зал и позвонила снова.

– Да, это я. Да, я знаю, что очень рано. Но сделай для меня, пожалуйста. Сегодня в девять утра пойди (она назвала адрес) и забери чемоданы Валерия. Запомнил? – Ва-ле-ри-я.

Чемоданы будут готовы. Если не готовы, то заберешь то, что есть. В разговоры не вступай и веди себя корректно. Не говори от кого. Потом принесешь мне. Спасибо. Я никогда не забуду этого.

– Ты улыбылся сегодня всю ночь, – сказала она Валерию, когда он открыл глаза.

Было около девяти утра.

– Я не помню, что мне снилось.

– Ты называл мое имя, – соврала Люда и мгновенно поверила в свою ложь.

– Правда?

– А еще звонили твои. Они сказали, что не хотят тебя больше видеть. Даже на похоронах. Сказали, что соберут твои вещи и пришлют с утра. Будешь теперь жить у меня. Скажи, что ты меня любишь.

– Люблю.

– Ты сказал правду?

– Правду.

– А как звали ту женщину, ради которой ты выступал?

– ?

– Я видела в новостях.

– Тамара.

– Ты ее любишь тоже? Я знаю, что такое бывает, когда любишь сразу двоих. Но я хочу забыть о ней. Я не позволю тебе с ней встречаться. Обещай мне.

– Обещаю.

– Мужские обещания ничего не стоят, – сказала Люда, – но я помогу тебе сдержать слово. Ты хочешь есть?

– Нет.

– Нет, хочешь. Сейчас я заварю кофе и принесу тебе в постель. Твоя Ася умела готовить завтрак?

– Так себе.

– Почитай пока журнальчик – она бросила ему Плейбой. И заметь, что я ничуть не хуже этих американок, смазанных маслом и загорелых как лошадиные задницы. Тебе со сливками или черный?

Вскоре принесли чемоданы и Люда заставила проверить, все ли на месте. Чемоданов было два, один из них инвалид – с протезом вместо ручки.

– Ты пойдешь на похороны? – спросила Люда.

– Я должен.

– После всего этого?

– Я должен.

– Тогда пойдем вместе, согласилась Люда. – Теперь мы все будем делать вместе. Когда она умерла?

– Трудно сказать. Аппарат отключили только позавчера, хотя она мертва уже неделю. То есть, ее нельзя было оживить. Я думаю, если существует душа, то где она в это время – когда человек умер, но сердце еще бьется?

– А душа существует?

– Я не знаю. Я побывал на том свете, но ничего не помню.

Просто провал. Ты закрываешь глаза, а когда открываешь, уже наступило завтра. Из времени вырезан кусок, как из киноленты.

– Значит, души нет?

– Я просто был очень пьян.

– А мне хочется, чтобы душа была, – сказала Люда, – мне так много всего хочется и хочется рассказывать тебе обо всем.

Просто так, просто все подряд. Мне хочется свернуться калачиком и выставить шейку, как кошки делают; хочется полетать на воздушном шаре; хочется танцевать и хочется слушать тишину, хочется стать великой актрисой и хочется быть просто частью тебя и хотеть только того, что хочешь ты.

А что хочешь ты?

25

«Какое жуткое чувство. Я помню, такое же возникало раньше при чтении всемирной истории – там только смерти, смерти и смерти. История – компот из смертей. А жизнь – тот же компот, но сильно разбавленный. Пусть я я разумная песчинка в бесконечном космосе; это сравнение не унижает, оно в мою пользу. Потому что разумен я, а не космос. Но я – разумная песчинка в невообразимых разумных пустынях из таких же песчинок, как я. Они все умерли или умрут – для чего? Для чего все эти биллионы смертей и жизней? Что могу значить я, если даже законы моисеевы – ничто по сравнению с зубастой бесконечностью, которой не может вместить разум (значит, разум все же конечен). И если я – ничто, то зачем были нужны мои страдания, зачем мучить человека не протяжении стольких лет, если в результате лишь ничто? Пусть еще удовольствия, они хороши хотя бы тем что до поры до времени я помню, что они были. Но зачем же нужен этот ярчайший выблеск пламени между двумя ничто? Почему моя память впечатывает намертво мельчайшую былинку этого мира, словно пытаясь удержаться за этот мир? Сколько росло таких былинок до меня и сколько еще будет расти? И, с другой стороны, если все хорошее, что мог бы я совершить, бессмысленно, то какая разница – совершать ли его? Зачем же тогда эта тяга? Зачем же так хочется построить из своей жизни довольно слабенькую уменьшенную копию вечности, притвориться вечностью, как гусеница притворяется палочкой? А насколько более глупы всякие женские отращивания грудей и других частей тел – ведь это же совсем ненадолго, ведь рядом, на каждом шагу, полчища таких же, да и еще получше. Ведь рядом – смерть. И если я ничего не значу, то и любое мое преступление, если я захочу его совершить, сотрется в этом бесконечном шуршании мертвых пылинок, каждая из которых была личностью и к чему-то стремилась. Зачем? Кажется, будто ты попал в огромную и огромно глупую игру, где выигрыш для всех и для всего одинаков – смерть. Смерть совсем не страшна. Страшно то, что была дана возможность жизни. Как легко умирать ничтожествам: им только поднесли под нос черствую корку и отобрали. А если ты не ничтожество? А если у тебя отобрали не черствую корку? Кто мог изобрести бесконечную череду этих глупейших, в сущности, издевательств?…»

– Что ты пишешь? – спросила Люда.

– Дневник.

– Записываешь события?

– Нет.

– Почитать можно?

– Нельзя. Это не для чтения.

Люда перевернулась и легла на живот, подперев щеки ладонями. Сейчас он видел только ее глаза и волосы над валиком дивана.

– Но о чем это?

– О преступлении. Если бы я совершил что-то очень мерзкое, например, зарезал бы своего друга, или даже тысячу лучших друзей, это бы забылось со временем. Тогда какая разница что именно я делаю?

– Ты что, хочешь зарезать друга?

– Нет, это уже сделали без меня. И кажется я знаю кто. Но я бы достал денег – я жить хочу.

– Заяви в милицию. Впрочем, не нужно. Не стоит мешать людям делать свое дело. Сыграем в карты?

– Я выиграю. Мне ведь до сих пор везет.

Она встала и нагнулась к ящичку, вынула колоду.

Поймала себя на мысли, что совершенно не может сопротивляться его улыбке. Почему мне неприятно это? Да, другие женщины; они тоже не могут не отвечать ему улыбкой.

Приятно иметь такого мужчину, должно быть приятно, но…

– Какая это карта?

Валерий задумался.

– Семерка пик.

– Нет, восьмерка. Но почти угадал. А эта?

Долгий звонок в дверь.

Три человека в форме:

– Здесь находится Валерий Деланю?

– Да.

Старший оттолкнул ее и бесцеремонно вошел. За ним еще двое и понятые. Двое в форме схватили Валерия и вывернули руки.

– Не дергаться! Оружие есть?

Оружия не оказалось.

– Гражданин Деланю Валерий, скрывающийся от правосудия и разыскиваемый по подозрению в убийстве, шесьдесят девятого года рождения, вы арестованы. А это лично от меня – не надо было падать головой об угол, это неосторожно.

Что-то взорвалось в голове и времени больше не стало.

26

Дипломатическая неприкосновенность – привелегия дипломатов и матерых негодяев. Привелегия всех остальных – недипломатическая прикосновенность.

Первую ночь Валерий совершенно не запомнил. От удара плыло в голове. Он ясно увидел усатого милиционерика у входа: милиционерик докурил сигарету до половины и бросил окурок не глядя, окурок пролетел далеко за урной. Внутри был роскошный мраморный холл, возможно, еще со времен Феликса – тогда мучительство еще было искусством, а не только ремеслом. У камеры Валерий получил еще один удар и все, что происходило до утра, выпало из его памяти как монеты выпадают из дырявого кармана.

16
{"b":"32953","o":1}