Дорогой Николай Николаевич!
Телефонный разговор Вам известен. Воркун выслал в школу «инспектора». А Груня пригласит Ерша послушать по радио цыганский хор (из Парижа). Насчет же ящиков с музейным оружием я обязательно подсчитаю и составлю опись. Повод прекрасный: Вейциха заинтересована в том, чтобы из ее бани прогнали самогонщиков.
Начальник волмилиции дал мне двух исполнителей. Признаюсь, вчера я в овраге осваивал наган (первый раз в жизни стрелял из револьвера) и так увлекся, что в барабане осталась одна пуля. Думал, местный начальник милиции выручит, а тот сам ходит с пустым наганом.
Еще дорогой нас настигла темнота. Снег растаял, шли по грязи. Старая баня на берегу реки. Труба искрилась. Оконце прикрыто плотно. В предбаннике кололи дрова. Звенел топор. Мои спутники, безусые парни, войти испугались. Тогда я велел им громко разговаривать и скомандовал: «Окружить баню!»
А сам, с наганом, распахнул дверь. Предбанник освещался слабо. Паренек в рваной рубахе пытался вытащить топор из плахи. Я, угрожая оружием, потеснил подростка, выдернул топор и вскочил в баню.
Возле плиты с котлом вытянулся небритый детина. За его спиной, в углу, копошился пьяный мужик. Я не медлил. Наган в левую руку, топор в правую — шайку с бардой, витые трубки, цинковую крышку от котла, четверть самогонки — все смял да разбил! Самогонщики наблюдали за мной онемевшие. Они наверняка считали себя окруженными. Я приступил к допросу, не зная, что мои спутники — сельские исполнители — удрали.
Небритый детина оказался батраком мельника. Он выполнял приказ хозяина, который дома загулял с каким-то скупщиком мяса. Пьяный мужик, брат мельника, еле ворочал языком. Паренек, младший сын мельника, ходил в школу, занимался у Нины Акимовны. Он подписал протокол, а батрак поставил «крестик».
Ночной огонек, точно маяк, привел меня в дом Вейцихи. На лице генеральши тревога сменилась радостью: конец «водяному», и пропавший котел вернулся в баню. О мельнике она сказала: «Редчайший жулик!»
Мне постелили на широком диване. В «поисках» уборной я забрел в холодную комнату и насчитал девять ящиков со старинным оружием. Один из них без крышки. Со мной была свечка. Осветил. Сверху рубашка, сплетенная из металлических колечек. Под ней меч без рукоятки.
С полки я снял книгу. Это была «Наука логики» Гегеля. Мне бросились в глаза слова, которые Вы часто употребляете: связь, противоречие, становление, превращение, многообразие и взаимодействие. А начал читать — ничего не понимаю. Почему так?
Утром шагал вместе с учениками Нины. Сынишка мельника узнал меня и отозвал в сторону. Он показал хутор с мельницей и предупредил, что батькин гость обещал прирезать мильтона. Я уточнил портрет закупщика мяса: Ерш!
И крепко пожалел, что раньше времени разгромил самогонный аппарат. Ерш наведет справку, узнает, что «мильтон» из города, и начнет путать следы.
Письмо кончаю, ждет Прошка.
С уважением!
Ваш А. С.
Дорогой Николай Николаевич!
Так оно и вышло. Я спугнул Ерша. Он не пришел на свидание с Груней. Сынишка мельника сообщил, что закупщик мяса уехал в Питер. «Инспектор» вернулся в Руссу. А мне, как знаете, приказано обождать. Груня ходит по деревням, а ночует в школе.
Нина на уроке русского языка использовала карту Новгородской губернии. Изучая приставку «пере», ученики искали на карте реки, озера, населенные пункты, названия которых помогли усвоить тему урока: ПЕРЕхода, ПЕРЕрва, ПЕРЕрытица, ПЕРЕкоп, ПЕРЕдольская, ПЕРЕтерки…
И тут же с помощью учительницы раскрывали все богатство оттенков и сторон значения приставки: ПЕРЕстройка, ПЕРЕлом, ПЕРЕворот. Честное слово, даже приставка дышала революцией и великой любовью к родному краю.
Сегодня вечером пришел слушать радио батрак мельника. Он шепнул мне: «Хозяйка носит на мельницу еду». Хутор рядом, хозяин питается дома, спрашивается: кому же носит?
Иду на разведку.
С комсомольским приветом!
Ваш А. С.
Дорогой Николай Николаевич!
Поздравляю Вас с четвертой годовщиной Октября! Мои дела далеко не праздничные…
Убежище Ерша хитрое: высокий ветряк — сторожевая башня. К ней ни с какой стороны не подойдешь незаметно. А под навесом стоит оседланный конь, весь день жует клевер да овес. Все продумано…
С утра валил густой снег, и вдруг проглянуло солнышко. Я наблюдал из оврага. Мне показалось, что в оконце мельницы блеснули два солнышка. Если Ерш с биноклем, то он видел наши с Груней прогулки возле школы и, конечно, смекнул, что к чему…
Завтра Груня едет в Руссу. Анархист тоже снимается с якоря. Надо действовать. Мой план таков: надеть кольчугу. Вейциха не откажет. Скажу: меня хотят зарезать самогонщики…
…Сбегал. Не отказала. Кольчуга на мне. Сверху охотничья куртка. Решил вечером, во время спектакля, незаметно уйти на хутор.
Но Ерш опередил меня. Он сам явился в школу. Его телохранитель, старший сын мельника, встал возле дверей. А «закупщик мяса», в шубе на лисьем меху, не снимая собольей шапки, прямиком ко мне.
В этот момент открывался занавес, так что Груня, как и все зрители, смотрела на сцену. Ерш прижался ко мне: рыжая бородка лоснится, глаза хмельные. Он дружелюбно процедил: «Жених, на двор».
Я с трудом сдвинулся. Хуже нет, когда инициатива за противником: не знаешь, что тебя ждет в потемках. В лагере «президент» учил других бить ножом под левую лопатку. А вдруг сунет выше — в шею?
На крыльце Анархист взял меня за руку, завел за угол школы, где на мягком снегу насторожилась вороная лошадь с седлом. Ерш отпустил руку, засмеялся: «Ловко… лизнул… генеральшу!»
«Неужели пронюхали про кольчугу?» — подумал я. Но Ерш смаковал мой налет на баню. Он решил, что я задумал ограбить бывшую помещицу, и тут же предложил сделку: «Джигит, тебе коня, мне Груню. Грузи добро, и деру! Иначе враги!»
Он не знал главного. Я успокоился, но не совсем: «президент» хитер и мстителен. Его излюбленный удар ножом мне известен. Любуясь конем, я умышленно повернулся спиной к Анархисту.
И в тот же миг он сильно ткнул меня под левую лопатку: острие уперлось в кольчугу, а его кулак соскользнул с рукоятки, и сжатые пальцы проехались по лезвию кинжала.
Окровавленный нож упал на снег. Ерш сразу отрезвел, тряхнул подрезанными пальцами и простонал: «Медяшку повесил. А, черт!» Он схватил ножик левой и пырнул мне в живот.
Все повторилось: опять нож выпал из порезанной руки. Ерш замер, открыв рот. Он даже боли не чувствовал.
Я вытер снегом ножик, засунул его себе за голенище и повел раненого в сторожку. Там перевязал ему руки, придвинул к светильнику мою командировку и прочитал вслух.
Он опять застонал, но застонал от другой боли. Его желтые глаза налились кровью. Он повернулся, упал на кровать и лицом уткнулся в подушку. Да, песня спета! Но это не значит, что он развяжет язык: так просто не отдаст золото. Надо было что-то придумать…
Сын мельника увлекся спектаклем. Я толкнул его в бок: «Закупщик зовет». Телохранитель Ерша, видимо, решил, что у нас мировая, даже облизнулся.
В комнате сторожихи я показал на лежащего: «Никак заснул?» Сын мельника наклонился к Ершу и получил по затылку рукояткой нагана. Ерш не поднял головы, но ухо навострил. Я разрядил обрез, привел парня в чувство и вернул ему оружие: «Отнеси в милицию и скажи: нашел на дороге. Ступай!» Парень обрадовался, а Ерш наверняка намотал на ус.
Кончилось первое действие. Груня зашла в сторожку. Я сказал, что Георгий Жгловский нечаянно порезался, прилег и заснул. Хотя знал, что он не спит. Я нарочно спросил Груню: «Как лучше поступить? Если Жгловского доставить как арестованного, то он, гордец, заявит: „К стенке, и точка!“— а если отпустить его, то он сам во всем признается, укажет, где зарыл золото. Его, понятно, помилуют. И он начнет новую жизнь. Ты как?»
Ерш напружинился. Груня сообразила, куда я клоню. Ответила умно: «Ежели сам явится, ему больше скидки будет. И я уважать стану».
Мы с ней ушли на спектакль. Вернулись вместе с Ниной. В сторожке Ерша не было. Нина одобрила мой поступок, но сторожиха обозвала меня недотепой. Она даже поклялась, что недорезанный еще опаснее, что он-де сейчас на поезд и — поминай как звали.
Я вышел на двор. Вороной конь стоял на месте.
Нет, Ершу есть смысл самому прийти с повинной.
Письмо кончаю при Прошке. Он качает головой, хмурится: уверен, что Анархист сбежит.
Пойду позвоню Воркуну.
Да скорой встречи!
Ваш А. С.