– Он крался в тени. Он следил, чтобы не наступить на оружие, которое ваши люди раскидывают между палатками. Человек, который захочет сделать это, может двигаться, не поднимая шума.

– Домыслы, – фыркнул Бертран. Никаких сарацинов не было в лагере. Этот убийца кто-нибудь из лагеря. Может быть, у него была месть к сэру Томасу, из-за прошлых дел.

– Вы хорошо знаете ваших людей.

– Конечно. И мы лучше проведем осаду, если вы не будете рассказывать ваши сказки о крадущихся ассасинах.

– Конечно, господин, – хирург склонил голову. – Я преклоняюсь перед вашим суждением об этих вещах.

И врач покинул Бертрана дю Шамбора, чтобы приказать оруженосцам рыть могилу.

Хасан ас-Сабах полз по камням, чувствуя их подвижность и вставляя незакрепленные в сухую почву своими голыми ногами. Пальцы ног были длинные и крючковатые, и когда он поворачивал ногу, сухожилия выступали вокруг мясистых подушек пальцев. Кожа вокруг кривых и ороговелых ногтей кожа была собрана белыми полукружьями.

Сто двадцать девять лет исполнилось этим ногам. Они видели дорог, в башмаках и без них, больше чем ноги самого старого верблюда на Дороге Пряностей. Несмотря на это, ноги Хасана были ногами молодого человека, с сильной стопой, хорошо оформленными мускулами и правильно расположенными костями.

Его лицо с широкими усами и глубоко сидящими глазами, было бы лицом молодого человека, если бы не многочисленные морщины. Волосы его были толстыми и черными, вились, как у юного пастуха. Мускулы играли, когда он спускался по скалистому склону, перебирался через медленный поток по камням, пробираясь в лагерь христиан.

Это была седьмая ночь осады Аламута. Хотя шейх Синан приказал ему самому следить за пришельцами, Хасан перепоручил эту работу подчиненным хашишиинам, – до сегодняшнего дня, когда он сам решил увидеть этих людей.

И не покидая Орлиного гнезда, он знал, что скоро наступит время устрашения. Запертые в долине из-за своего собственного упрямства и ложного понятия доблести, христианские рыцари победят себя сами. Жара, жажда, соленый пот и подавленное желание действовать любой ценой несомненно сделают свое дело. Оставленные на три недели в этой узкой долине, они могут съесть себя живьем.

Но Хасан, почти столетие, тайный Глава хашишиинов, хотел подтвердить свою репутацию. Человек может сойти с ума в этих местах, и этому никто не будет удивляться. Но счесть себя побежденным ночным ветром, укусом скорпиона и по приговору духов – это уже легенда.

В какой же шатер заглянуть? Выбрал ли христианский военачальник самый большой для себя и своих слуг, как поступил бы сарацинский? Или он выбрал самую маленькую палатку для собственных нужд и разместил своих людей с относительными удобствами? Это вполне могло быть в духе их странных представлений о братстве и равенстве.

Хасан ас-Сабах выбрал самую маленькую палатку, вытащил свой кинжал и поднял ее край.

Кислый запах мужских тел, непривычных к ежедневному ритуалу омовения и очищения ударил ему в лицо. Хашишиин отвернулся, стараясь дышать маленькими глотками, и прислушиваясь к тому, что происходило внутри.

Храп идущий в двух ритмах, то совпадал по фазе, то расходился, как два колеса разного размера, едущие по одной дороге. Определенно здесь два человека. Может быть, начальник и его оруженосец?

Хасан поднял край повыше и полез в теплую влажную темноту. Его глаза быстро привыкли к темноте. Он различил две фигуры под сенью палатки, через ткань которой виднелись звезды. Один спал, вытянувшись на низкой походной кровати из деревянных перекладин и веревок. Другой прикорнул у него в ногах. Господин и слуга, на Норманнский манер?

Хашишиину не хотелось убивать обоих, по крайней мере на этой стадии осады. Необходимость устрашения перевешивала необходимость уменьшения числа врагов. Пробуждение рядом с мертвым с неизбежной мыслью: «Почему он? Почему не я?» – что может быть страшнее?

Но, кого же выбрать – для большего страха?

Мертвый полководец с запуганным рабом, бормочущим о своей невиновности каждому, кто захочет слушать… Это открывает интересные возможности для разрушения христианской армии.

Или запуганный генерал, проснувшийся в ужасе от смерти, столь близкой к его ложу… Какой путь лучше, чтобы посеять страх и смущение среди тех, кто стоит лагерем под Орлиным гнездом?

Хасан навис над слугой, спавшим у ног хозяина. Он лежал с откинутой назад и повернутой налево головой, рот его закрывался и открывался при каждом вздохе. Хашишиин прислушался к ритму его храпа. Как набегающие на берег волны, седьмой всхрап был всегда самым сильным. Казалось, он колеблет тент и сотрясает голову человека на его плечах. Хасан суставом пальца отмерил расстояние он мочки и приставил к коже свой нож с изогнутым лезвием. Кончик его мягко двигался в такт дыханию. Хасан неподвижно ждал седьмой секунды. Как только звук достиг наибольшей силы и начал стихать, кинжал прорезал кожу шеи и вошел между костями. Храп прекратился, когда спинной мозг был перерезан.

Хасан поднял и опустил ручку ножа – для уверенности – и вытащил лезвие. Еще один храп по-прежнему мирно раздавался в закрытом пространстве. Хашишиин опустился на колени и пополз обратно к открытому краю палатки. Руку с ножом он подогнул под себя, не желая запятнать ткань палатки кровью, и при подняв край другой рукой.

Оказавшись снаружи, Хасан возвращался среди теней, через ручей по скользким камням. Его ноги сами находили правильный и бесшумный путь.

Бертран дю Шамбор не видел крови. В палатке было темно, поскольку утро никогда не приходило в эту долину одновременно с рассветом. Для этого всегда требовалось несколько часов.

Он сел, потянулся, откашлялся и сплюнул, ожидая, что его слуга Гийом поспешит с чашей и мыльной пеной, бритвой и полотенцем, едой и вином. Вместо этого ленивый каналья все еще лежал и спал. Бертран толкнул его.

Голова почти отделилась он шеи Гийома.

Облако черных мух взмыло в воздух.

Бертран вскрикнул, словно женщина.

Весь лагерь слышал его.

На тринадцатый вечер осады Аламута Бертран был в полном отчаянии. Из пятидесяти вооруженных рыцарей и сотни йоменов и слуг, которых он привел в долину, осталось шестьдесят душ. Остальные были найдены мертвыми в своих постелях или среди скал. Чем больше людей он ставил вечером наблюдать за холмом, тем больше терял.

Из шестидесяти оставшихся не более десяти были крепки разумом или могли уверенно держать в руках оружие.

Он сам не был в числе этих десяти, и знал это.

В слабом свете свечей он делал то, чего не делал с тех пор, как был белокожим мальчишкой лет двенадцати. Он молился. Так как рядом не было священника, чтобы направить его, Бертран молился богу, повторяя вслед за воином, у которого на рукавицах были нашиты красные кресты, – тамплиером, знавшим на слух несколько псалмов и сходившим за святого человека в этих проклятых местах.

– Господь – мой свет и спасение, кого я должен бояться? Господь – сила моей жизни, кого я должен опасаться?

Голос старого тамплиера скрипел, Бертран повторял за ним более тихо и быстро.

– Когда нечистые, враги мои и мои недоброжелатели, придут, чтобы пожрать мое мясо, они оступятся и падут. Если воинство выступит против меня, мое сердце не дрогнет; если война поднимется против меня, я буду спокоен.

Бертран закрыл глаза.

– Одного прошу я у Бога, одного я добиваюсь; чтобы мог я обитать в доме Господа моего все дни моей жизни, созерцать благодать Господню и быть нужным в его замке.

– На время тревог скроет он меня в шатре своем, в тайной куще скроет он меня; вознесет поверх скал…

Голос тамплиера внезапно прервался, словно для того, чтобы перевести дыхание, но больше не возобновился.

Глаза Бертрана были плотно закрыты, он молчал, не зная слов.

Он слышал, как тамплиер издал звук – неровный, влажный, и как хрустнула и звякнула кольчуга на его теле, будто он укладывался отдохнуть. Бертран все еще не открывал глаз.