Дафна стояла по пояс в воде, уперев руки в бока, и смотрела на свою строптивицу. «Как такое возможно? – недоумевала она. – Как ребенок из семьи рыбаков может бояться воды? Но какой смысл доискиваться, так ли это в действительности: ответ был очевиден, и она часто повторяла его про себя вместе с фразой «Ах, если бы только…».
Если бы только… она давала себе передохнуть и приезжала бы сюда каждое лето. Если бы только… она не стремилась с головой уйти в работу и не упустила бы столько с Эви. Если бы только… Алекс не взялся за ту ночную приработку, чтобы помочь ей оплатить учебу на курсах кондитеров, куда она так стремилась попасть. Если бы только… водитель грузовика, который пересек разделительную полосу и врезался в машину Алекса, не пил в ту ночь. Если бы только… ее родителей не оказалось в кафе, когда туда ворвались грабители. Если бы только… Baba не препирался с ними и открыл бы кассу, как требовал тот наркоман с пистолетом. Если бы только… Mama послушалась отца, который, истекая кровью, упал на пол, покрытый линолеумом, и кричал ей, чтобы она не подходила. Но Mama бросилась к нему, пытаясь помочь. Если бы только… тот наркоман заметил на шее матери медальон с фотографиями Дафны и малышки Эви и понял бы, что у этой женщины есть близкие люди, для которых она живет, что ее любят и в ней нуждаются. Если бы только он знал… какую боль принесет, снова нажимая на курок.
Если бы только она не потеряла всех, кого любила.
Если бы только…
Но пути назад нет. И невозможно вернуть ни ее родителей, ни Алекса, чтобы они помогли ей растить дочь и окружили бы Эви любовью и заботой, в которых она так отчаянно нуждалась. Дафне было всего тридцать пять, но иногда ей казалось, что вся ее жизнь – это череда потерь и она закутана в черное, как вдовы на Эрикусе. Но на Манхэттене не принято оплакивать потери и повязывать черный платок, поэтому Дафна научилась носить траур в душе.
Она понимала, что прошлое изменить невозможно. И, наблюдая за удаляющейся дочерью, решила, что может изменить будущее и прямо сейчас начнет это делать.
Она выходит замуж за Стивена, и теперь у нее будет больше свободного времени и финансовых возможностей, чтобы дать Эви все, что ей нужно и чего она заслуживает. Она обязана сделать это, ведь уже и так потеряла слишком многих: и мужа, и родителей. А теперь и Эви, ее собственная дочь, тоже растет без матери. И будь она проклята, если потеряет и ее тоже.
Стоя в чистой прохладной воде и чувствуя, как волны разбиваются о ее ноги, Дафна наблюдала за играющей на песке Эви и думала о том, что теперь всегда будет рядом с дочерью и возместит ей потери предыдущих лет. Она покажет ей окружающий мир, ведь Эви даже не представляет, что теряет. Откуда ей знать, какое это удовольствие с разбегу броситься в воду, ведь она видела, как ее мать совершает в жизни лишь осторожные, тщательно обдуманные шажки?
– Эви, Эви, дорогая! – крикнула дочери Дафна. – Я поплаваю немного, и мы пойдем домой. Хорошо?
– Хорошо, мамочка!
Дафна развернулась лицом к морю, согнула колени, подняла руки над головой и набрала полную грудь воздуха.
Эви по-прежнему сидела на песке и строила замок. Внезапно она поднялась на ноги и повернула голову к кипарисам.
– Мамочка, почему эти женщины плачут? Что произошло?
Но Дафна ее не слышала. Когда первый тихий стон достиг ушей Эви, Дафна выпрыгнула вверх, резко погрузилась в воду и открыла глаза. Barbounia, tsipoura – все они по-прежнему там. Прошло уже шесть лет, но ничего не изменилось.
Прошло целых шесть лет – и изменилось очень многое!
Глава 9
– Сходи в сад и принеси мне укропу, koukla mou. Боюсь, мне его не хватит, – попросила Yia-yia, посыпая мукой стол на кухне. Дафна, полная сил после утреннего заплыва, бегом слетела вниз по ступеням и сорвала большой пучок укропа.
Помахивая им возле носа, она улыбнулась: тонкие и нежные, словно перышки, листья щекотали ей губы.
– Как приятно, когда травы растут в огороде, а не лежат в коробке в холодильнике.
– Не знаю, Дафна mou. Я никогда не доставала укроп из холодильника! – Бабушка взяла у Дафны укроп, положила его на разделочную доску из оливы и, зажав в кулаке большой нож, принялась мелко нарезать. Давным-давно она объяснила внучке, почему травы нужно как следует измельчать. Они должны отдавать блюду свой аромат, а не застревать в зубах, как кусок мяса.
– Yia-yia! – вдруг закричала Дафна, заметив на полке над раковиной свой старый розовый кассетный магнитофон.
– Ne, Дафна mou!
– Бабушка, это же мое радио! – Дафна не могла сдержать эмоций, вспомнив, как часами напролет слушала греческую музыку.
– Твои кассеты в ящике, – бабушка махнула рукой в сторону старого деревянного комода за кухонным столом.
Обеими руками Дафна ухватилась за ручки нижнего ящика и потянула его на себя. Там лежали ее сокровища – сборники старой греческой музыки. Вот они: Париос, Даларас, Хатцис, Висси. Порывшись в пакете, Дафна достала белую кассету, черная надпись на которой давно выцвела и стерлась. Это была ее любимица, Маринелла.
– Я так давно ее не слушала! – Дафна села и нажала на кнопку магнитофона. Поставив локти на стол, она положила подбородок на ладони и закрыла глаза. С первыми аккордами, зазвучавшими из маленьких колонок, ее лицо озарилось улыбкой.
– Дафна, дорогая, ты что? Зачем тебе слушать такую печальную музыку? Она наводит грусть! – проворчала бабушка, разминая в пюре остывший вареный картофель.
Дафне, как и ее родителям, всегда очень нравились трагические баллады Маринеллы о всепоглощающей страсти и тяжелых разрывах. После смерти Алекса она с головой окунулась в горе и только и делала, что крутила записи этих песен, но в тот вечер, когда она сказала «да» Стивену, все изменилось.
– Дафна, ella! Мы ждем гостей к обеду. Так что достаточно на сегодня потерянной любви, у нас очень много дел.
– Я знаю, бабушка! – Дафна встала и поставила магнитофон на стул, но не стала выключать его, а лишь слегка убавила громкость.
Все оставшееся утро они работали рука об руку. Когда бабушка закончила резать укроп, Дафна схватила пригоршню зелени и бросила ее на противень. Затем отправила туда же рис и вареный картофель, который помяла бабушка.
– Я займусь фетой, – сказала Yia-yia и достала из холодильника большую белую миску.
– Да уж, пожалуйста, – со смехом кивнула Дафна.
– А ты по-прежнему?.. – бабушка покачала головой. Сняв крышку, она опустила руки в молочно-белую жидкость и достала большой кусок сыра. Блестящие капли острого рассола блестели у нее на пальцах и падали на стол.
Скривив губы, Дафна отвернулась. Она могла почистить рыбу, разделать любое мясо и даже насадить ягненка на вертел, но рассол, в котором маринуется фета, всегда вызывал у нее тошноту.
– Как же ты готовишь ее в ресторане? – недоумевала Yia-yia.
– У меня для этого есть специальный человек!
– О, ты такая современная! – кивнула бабушка.
– Да, я такая, – рассмеялась Дафна и разбила первое яйцо. За ним последовал еще десяток, и Дафна взбивала их, пока смесь не стала бледно-желтой и не начала пузыриться. Затем она добавила яйца к картофелю с рисом и маленькой тарелкой перемешала и разровняла по противню толченую картошку, фету, рис и яичную смесь. По кухне кружились мухи. Дафна попыталась прогнать их, но у нее ничего не вышло.
А бабушка уже приготовила тесто-фило. Она с легкостью управлялась с ручкой от старой метлы, катая ее взад-вперед по столу и превращая маленькие шарики теста в тонкие полупрозрачные листы. Наблюдая за тем, как Yia-yia поднимает один лист теста за другим и раскладывает их в сковороды, занимавшие почти все пустые поверхности в кухне, Дафна восхищалась: ни одной дырочки, даже крошечной! Сама она, раскатывая тесто, частенько мочила пальцы, чтобы склеить разорвавшийся лист.
– Entaksi, – сказала бабушка, заполнив последнюю сковороду густой смесью для patatopita[31] и посыпав ее сверху сахаром. Ее темное платье было покрыто легким белым налетом муки. Положив руки на бедра, она предложила: – Ella, Дафна mou, давай выпьем кофе, а потом займемся уборкой. И я снова тебе погадаю.