– Пожалуй, – раздумчиво согласился хозяин, встал опять, прошелся. – Здоровый противовес этому должен быть… Наглеют на глазах.
– Да в разнос все идет, как… телега с горы. И здесь, я полагаю, нужно достаточно жестким быть. С тем, что называют позицией.
– Правильно полагаете, Иван Егорович. – Он переглянулся с молчавшим до сих пор нахмуренным Мизгирем – теперь что-то собравшимся было сказать, упреждающе ладонь поднял. – И мы вам эти полномочия, с ответственностью вместе, дадим. Дело здесь с излишком сложное, тонкое, оно ведь еще и душу затрагивает, мировоззренческое… нет, без разночтений тут не обойтись. Но в главном-то мы совпадаем: народная самодеятельность во всех областях, да, инициатива, законность со справедливостью в ладах, сотрудничество межсословное. И, наконец, чувство хозяина в народе – как решимость его строить жизнь на собственных началах, на естественном праве всякого суверена!..
Говорил он довольно свободно, вышколенность чувствовалась не только в манерах, но и в этом ученом умении размышлять вслух, словами; и – опять – вертикаль некая угадалась в нем, струнка натянутая, к чему-то его самого и всех рядом с ним обязывающая. В том числе и Мизгиря, который хоть и усмехался вроде уголком чувственно-тяжелых губ, недовольный, что ему сказать не дали, но слушал – будто в первый раз, упорно глядя, будто запоминая… хотя что тут запоминать, что особенного хозяин сказал? Слова.
– А что позиции касается, – тонко улыбнулся вдруг Воротынцев, – так ее никто и не запрещал… Имейте. Отстаивайте – перед всеми, перед нами тоже, дело лишь за аргументами. И не знаю, что вы создадите для собственно журналистской работы, редсовет ли, редколлегию – вам, редактору главному, видней. Ну а для обеспечения жизнедеятельности, для решения некоторых вопросов… не стратегии газетной, нет, но возникающих иногда ситуаций важных, а таковые бывают, мы сформируем правление, скажем, из наших же вкладчиков в это дело… правомерно? – Возразить было нечем, и Базанов кивнул. – И вы тоже будете его членом, с голосом отнюдь не совещательным. Итак, три члена правления уже здесь…
– С председателем! – Доля яда была в этом восклицаньи поручителя явной, он почему-то переживал весь этот разговор довольно болезненно – без особых на то причин, казалось бы, удачный же разговор. – Во главе!
– Благодарю, – ухмыльнулся Воротынцев, – я и не отказываюсь. А посему на правах его предлагаю закрыть первое заседание и перейти к части неофициальной… Так она именуется у заклятых друзей наших, из номенклатуры? – Он лукаво глянул Ивану в глаза, наливая ему, себе затем; поднял бокал: – Что ж, за газету?
– Будет газета, – твердо и не отводя глаз, сказал Базанов, чокнулся с ним. – И подписчиков найдем, раскрутим. Знаю, где искать.
– Знает, – подтвердил и Мизгирь, оживляясь понемногу; но чем он недоволен, уж не второй ли здесь ролью? Совсем не исключено, самолюбия там хватает – помимо даже подведенной под это и растолкованной некогда ему, Базанову, самоделковой теоретической базы. Но при чем бы тут самолюбие, если сам в роли просителя пришел? Или сложней все у них? – Есть, найдутся у нас задумки…
– Может, лучше даже Ивану Егоровичу и не мешать – с его-то опытом… – добродушно на это заметил Воротынцев; и тут же упрекнул: – Друзья, вы что ж это не едите… закусывать надо, закусывать! Таков завет матери моей, крестьянки достославного Торжокского уезда: пить-то, может, и пей – но закусывай! Тарталетки, Владимир Георгич, ты ж их уважаешь… – Переставил блюдо с ними под руку ему – без особой, впрочем, нужды – и пожаловался: – Людей надежных, работников мало. Профессионалов в лучшем смысле слова, чтобы поручить дело – и не оглядываться, знать: сделает все что надо и как надо… Вот с газетой, почему-то уверен, так и будет. Читал, много лет уже читаю ваше, – с серьезностью сказал он, глядя опять в глаза Ивану, – и рад, что личное впечатление и, так сказать, прочитанное не разошлись, совпались. А это, вы сами знаете, не всегда бывает. Нет, рад. Но чаще-то всего таких мало…
– А я, кстати, так не думаю… не в отношении Ивана Егоровича, конечно, а вообще, – небрежно, но и как-то раздраженно проговорил, дожевывая, Мизгирь. И на погребальном наряде его, и в клочках волос на подбородке застряли крошки, запухшие глаза смотрели поверху. Но лицо стало вдруг напряжено, будто к драке. – Спецов до черта, только рассованы они в этой дурацкой ржавой махине по всяким углам, чаще даже не на месте своем. Да и обстановочка новая еще та… еще в ней обжиться им надо, от махины оторваться, ходы-выходы найти – вот за чем дело стало. Найдутся, с переизбытком даже… И потом, что вы такое говорите… что сейчас профессионалы нужны?! – Он обращался почему-то к ним обоим; и не стал ждать ответа, бросил жестко: – Нет и нет! Верные нужны и напористые, с животной в этой неразберихе реакцией моментальной… с этикой переходного периода, если угодно! Они и сделают дело. А спецы появятся, востребуются – потом. В новой, в малость установившейся среде, когда муть поосядет…
– Наш друг, – мягко сказал Воротынцев, косясь на Мизгиря то ли с иронией, однако, то ль с осуждением, – все как-то перехватывает… Профессионализм – это ведь и есть своего рода степень приспособленности к среде. Не сразу, да; а не наломают дров эти, которые с животной?
– Наломали уже! И еще наломают, щепок не соберешь!.. Но это ж – закон, объективный. Как при всякой революции, всех нравственных уродов, люмпенов от морали наверх вынесло, все дерьмо людское всплыло и командует всем? Да! Что, извиняться мне за него, за объективный? И мы тут с благопожеланьями своими интеллигентскими ну ни на йоту ничего не изменим, только проиграем, если чухаться будем, простите, сопли размазывать… А потому – энергетикой брать, напором! Стимулом, палочкой острой для ослов, для исполнителей – и контроль, контроль!.. За горячность не взыщите – дела ради… – сказал он примирительно вдруг, сказал именно Базанову… и с чего это взялись они как бы через него, посредством его препираться, если не конфликтовать? – И к жестким ситуациям, Иван Егорович, готовится нам надо: будут, не могут не быть. Но неужель не справимся – товариществом если?
– Справимся, – заверил, посмеиваясь уже, Воротынцев. – Товариществом… а что, идея неплоха! Неформально чтоб, главное, надоела же формальщина. Кругом небольшим, да, без околичностей… по делу ли, без дела. Встречаться почаще, советоваться. – И перевел понимающие и оттого, может, добрее обычного глаза на Ивана. – Как вы смотрите?
– "Я согласен, – возразил Лаврецкий…"
– А… Ах-х!.. – расхохотался придыхающим баском хозяин, откинувшись, в изнеможеньи глаза прикрыв, и не вот остановиться мог, вытереть проступившую слезку; улыбались, на него глядя, и они. – Н-ну не черти!.. Один – "мистер Нет и Нет", другой, видите ль, согласен… а ничего, в сумме почти гармония! За такую компанию грешно не выпить…
И выпили, и уж сидели вольно, говорили о том о сем; и он опять видел этот нескрываемый и, право же, теплый интерес Воротынцева к себе, тот выспрашивать особо не стеснялся, слушать умел – как и умел приятным без фальши быть при своих-то совершенно невыразительных, в общем, чертах. А в свою очередь, в интересе этом была для Базанова, сквозила некая даже тайна, поскольку переоценивать себя не привык… нет, неожиданно занятно и дельно складывалась встреча, много чего обещала, и опять думалось и не верилось еще: неужели – свобода, неужто хозяином быть себе?.. Еще суметь бы – хозяином.
– …нет, систему бывшую нашу понимаю вроде бы… махину эту, как Владимир Георгич нарек ее, – говорил Воротынцев, закуривая длинную и тонкую – дамскую? – сигарету, пахнувшую ментоловым дымком. – Но не чистился же механизм, десятки лет в одном режиме работал. Смазка грязью стала, засохла, в паутине и пыли все… как в часах настенных, у нерадивых, ходят – и ладно. А они взяли однажды и встали. Это – о смазке, о чистке элементарной, не говоря уж о том, чтобы модернизировать. О таком всерьез и не думал никто…
– Ты это интересно, о чистке… – Мизгирь уже, кажется, доканчивал бутылку, похохатывал глухо, задиристые подбрасывал реплики; а тут словно переключили его, глянул сторожко: – Что ты хочешь тем сказать?