желаю этих перемен. В рамках тех правил, которые я устанавливал для себя
самого и для окружающего мира (в той мере, в которой мог на него повлиять)
— не было причины, в силу которой я мог бы их убить. К сожалению, они не
дали мне повода. Конечно, эти правила были сугубо моими, и я мог
произвольно поменять их, но это — я чувствовал — не осталось бы без
последствий. Перейдя черту между убийством из мести, ради самозащиты
или ради достижения некой значимой цели и убийством, вызванным одним
только желанием убивать, изменился бы я сам, а я не хотел такой перемены.
И хотя я рассматривал эту реальность как нечто вроде собственного
охотничьего загона, я никогда не убивал здесь людей просто так. Нет, когда я
приходил к ним, и они всегда нападали сами, движимые страхом или
желанием ограбить меня или заполучить в рабство; я мог убить за насмешку
или плевок, но все же первым начинал не я. И вот теперь, сопровождая
Клауса к подъезду, где начинался раумлогический проход, я размышлял о
том, как изменился бы мой Талант, если бы я все-таки убил этих двоих. Да, мои способности к разрушению в результате стали бы сильнее, в этом я
почти был уверен. Но что бы я при этом утратил?..
В «Очерке о мифических существах, имеющих реальные прообразы»
словом тгейче Рихтер Эзенхоф называл убитых детей, вернувшихся в мир
живых в виде злобных мстительных призраков, и наделенных, вдобавок, значительной магической силой. «Мхгал» на языке той реальности, в
которую сегодня так опрометчиво заглянул Клаус означало что-то вроде
военного предводителя или вождя. В общем, крашенный бородач назвал
меня предводителем детей-призраков, и это было забавно, потому что он
почти попал в яблочко: для этой реальности путешественники из «моей»
Земли и были кем-то вроде призраков, случайно или намеренно забредших в
чужой для них мир.
Мы вошли в заветный подъезд и стали спускаться вниз, в подвал. Так
или иначе, раумлогический талант раскрылся сегодня у всех — кроме
нытика, с которым, не смотря на все различия, у нас все-таки было кое-что
общее: он не хотел учиться, ожидая, что ему все разжуют и положат в рот, а я
не хотел его учить. Мы присоединимся к остальной группе, а затем вернемся
в привычный мир; я отправлю Бьянку вместе с этими детками в ШАД, а сам
уединюсь где-нибудь и немного помедитирую вдали от общества, пока мое
желание убивать не пропадет окончательно. Это желание было сродни
сексуальному возбуждению, оставшемуся после незавершенного полового
акта — хотя, если по дороге до дома мне кто-нибудь нахамит, я просто
закончу на «своей» Земле то, что так и не сделал в соседней реальности.
11
Ни в подземке, ни по дороге домой никто так и не дал мне повода, и я
зашел в свою квартиру раздраженным и неудовлетворенным. Постояв
несколько секунд в прихожей, я понял, что сидеть взаперти нет никакого
настроения. Тогда я забрал скрученный в рулон коврик, вышел из квартиры,
поднялся по лестнице на последний этаж и по пожарной лестнице залез на
крышу. Облака медленно и величественно плыли по небу. Дождя не было, но
в воздухе пахло влагой. Сойдет. Выбрав подходящее место, я расстелил
коврик и сел, по-турецки скрестив ноги. Кисти рук я положил на бедра, ладонями вверх, глаза закрыл.
Разум очищен от мыслей, я распространяюсь вовне и становлюсь
больше…
Земля. Я ощущаю бетон, железо и пластик того дома, на крыше
которого нахожусь. Все трещинки и щели, переплетение труб, грязь на
облицовке. Мое внимание, расширяясь, скользит по стенам и перекрытиям.
Дом становится частью меня, моими костями и кожей.
Воздух. Ритм моего дыхания совпадает с порывами ветра в тропосфере.
Я ощущаю свободу и легкость, распространение моего духа вовне становится
стремительным, взрывоподобным. Я ощущаю единство с бесконечным
воздушным пространством над городом и за его пределами. Веселье и сила
переполняют меня. Ветер крепчает. Я гоню облака в Эленгард.
Вода. Стирается разница между жидкостями моего тела и
начинающимся дождем. Капли падают вниз и в каждой из них — частица
меня. Я отражаюсь в лужах, стекаю по стенами, смывая с них грязь, лечу в
бесконечности воздушного пространства вниз и вниз, впитываюсь в землю, проникаю в канализацию через решетки для водостока. Едва-едва, на самом
краю восприятия, я ощущаю, как капли дождя стекают по телу человека, которого зовут Дильгерт Гудрикссон.
Огонь. От движения облаков возникает напряжение, которое
преобразуется в разряд молнии. Еще одна молния. И еще. Моя ярость едина с
гневом небес. Молнии бьют совсем рядом, раскаты грома сотрясают дом, на
крыше которого я сижу, но жертв и разрушений нет. Я позволяю городским
громоотводам ловить огонь небес. Я не хочу разрушать этот город.
Я открываю глаза, чувствуя, как стекает вода по моей коже, слыша
завывания ветра и громовые раскаты. Желания убивать во мне больше нет, моя ярость трансформировалась в грозу, которую я вызвал. Я ощущаю
усталость и умиротворение. Гроза еще бушует, но чувство единства с
окружающими меня стихиями становится слабее. Сейчас они — уже не часть
меня, а, скорее, мои друзья и подданные, завершающие свою работу.
Сколько времени я тут провел? Полчаса? Час? Двадцать минут? Я
потерял ощущение времени. Я не замерз, но чувствую, что стало значительно
холоднее. Пора возвращаться. Поднимаю коврик, встряхиваю и
сворачиваю…
Между дождевых капель протянулись тонкие струйки белого дыма.
Смок не летел, а плыл в воздухе — плавно и одновременно стремительно. Он
был здесь, там, рядом и вокруг меня — взглядом поймать его было трудно.
Я закончил возню с ковриком и направился к лестнице.
— Зачем собирать большую железную штуку на крыше? —
Неожиданно спросил смок.
Я рассмеялся, потому что вопрос прозвучал забавно.
— Какую еще штуку? Штуки бывают разные.
— Они называли ее «роботом». — Сообщил Ярдзич.
— Кто «они»?
— Люди, которые ее собирали.
— Где?
— На высоком здании в той стороне, — смок немного пролетел в
соответствующую сторону, потом вернулся. Он мог бы и не лететь —
эмпатическая связь между нами была достаточно сильной, чтобы, ориентируясь на его ощущение «той стороны», я мог точно определить
направление. Также стало и ясно, какое здание он имеет в виду. Увы, из-за
дождя рассмотреть его невозможно.
Я пожал плечами.
— Какая-нибудь корпорация hi-tech занимается своими делами…
Зачем ты к ним полез?
— Я прилетел к тебе, — объяснил Ярдзич. — Чтобы узнать, не хочешь
ли ты дать мне молока с кровью. Но тебя не было. Я сидел на подоконнике. А
потом почувствовал, как на меня что-то светит.
— Светит? — Переспросил я.
— Да, светит. Оно светило через меня, в твою комнату. Мне стало
интересно, откуда этот свет и я полетел на него. Светили люди, которые
возились с той большой штукой.
— С роботом?
— Да, с роботом.
— Загадочно. — Я несколько секунд размышлял, чтобы это все
значило. Герр Рихтер решил, что недостаточно тех групп, которые и так
постоянно меня пасут и решил установить дополнительную систему
наблюдения за моей квартирой? Ну, это уж черезчур…
— Ладно… пойдем посмотрим на твоего робота.
Я зашел в квартиру для того, чтобы переодеться и закинуть одежду в
стиральную машину. Стоя голышом перед окном, подумал о том, что
наблюдать за мной с той крыши могут прямо сейчас и, повернувшись, похлопал себя по заду. Любуйтесь. Скоро, мои дорогие, мы познакомимся
поближе… но вряд ли вас это обрадует.
Ливень все еще шел, хотя гроза и поутихла, и поэтому, чтобы не
намокнуть во второй раз, я прихватил полиэтиленовый дождевик.
