Все дома сгорели дотла: чудовищное злодеяние. Мы постоянно видели мертвецов. Я удивлялась, как мы спаслись, когда погибло столько народу. В сумерках в лесу мы слышали детский плач, но не могли понять, откуда он доносится. Пока мы искали, прямо на нас через подлесок понеслась раненая лошадь. Она подбежала так близко, что я могла дотронуться до нее. В испуге я уцепилась за дерево.
♦
В это же время, в конце октября, Владимир Литтауэр слышит разговоры об обмене телеграммами между своим начальством и командующим армией. Все чудовищно истощены после всех этих маршей, контрмаршей, наступлений и отступлений. Лошади совсем выдохлись. Командир дивизии задал командующему краткий вопрос: “Когда мы сможем передохнуть?” Ответ командующего был тоже краток: “Когда закончится война”.
21.
Среда, 4 ноября 1914 года
Пал Келемен ранен к северу от Турки
Прекрасная ночь, лунная, холодная, звезды сияют на небе. Его лошадь нехотя покидает теплое стойло и оказывается на ледяном ветру. Армия вновь отступает: вперед, назад, вперед и снова назад. Они получили приказ следить за тем, чтобы отступающие соединения не отставали. Создается новая линия обороны. К двум часам ночи она должна быть готова. Свежая пехота спешит к ущелью в качестве подкрепления. Приказ, полученный Келеменом и его гусарами, практически невыполним, так как в темноте трудно ориентироваться. На дороге уже творится что-то невообразимое. И они медленно едут верхом, пробиваясь через встречной поток изможденных людей, коней, повозок, пушек, телег с боеприпасами, вьючных ослов.
В лунном свете он различает что-то черное на белом снегу, похожее на длинные полосы, — это только что вырытые окопы. Затем до него доносятся звуки выстрелов спереди — русские начинают теснить их. Он отмечает про себя, что поток отступающих начинает редеть, хотя по-прежнему встречаются отдельные кучки беглецов. Келемен и его люди показывают им дорогу. Она обледенела, скользкая как стекло. Им приходится спешиться и вести лошадей за собой. Келемен записывает в своем дневнике:
Тем временем русская артиллерия открыла огонь по всей линии фронта. Я вскочил в седло и поскакал навстречу грохоту пушек. Луна была на ущербе, стояла ледяная стужа, небо заволокло тучами. А под тучами плыл тяжелый дым от разрывов гранат и картечи.
Несколько брошенных повозок стояли на дороге: ни людей, ни лошадей. Мы уже было миновали их, но тут я почувствовал сильный удар в левое колено и увидел, что конь испугался. Я подумал, что ударился обо что-то в темноте. Дотронувшись до колена, я инстинктивно поднес руку к лицу. Она была горячей и влажной, и я ощутил резкую, пульсирующую боль.
Рядом со мной скакал Могор, я сказал ему, что, кажется, ранен. Подъехав поближе, он обнаружил, что мою лошадь тоже задело. Но оба мы продолжали свой путь. Все равно здесь негде было остановиться. Поблизости не было видно ни одного перевязочного пункта. А добираться до санчасти пехоты на самой линии фронта, под ураганным огнем, было куда опаснее, чем скакать назад.
Всякими простенькими и добродушными способами Могор мужественно пытался отвлечь мое внимание от раны. Он утешал меня, уверяя, что мы обязательно встретим кого-то из наступающих и среди них окажется врач.
Светало. Яркий солнечный свет лился с востока. Небо сияло, заснеженные горы отчетливо выступали на фоне темного хвойного леса. Мне казалось, что моя нога растет, становится все длиннее. Лицо горело, рука, держащая поводья, затекла. Конь, это изящное и умное создание, все еще уверенно скакал вперед, меж сугробов.
Наконец мы достигли южного склона ущелья. Здесь, с подветренной стороны, дорога была не такой скользкой, и когда солнце, во всем своем великолепии, затопило светом долину, мы заметили в отдалении деревушку.
На базарной площади нам встретился Вас; он стал в беспокойстве спрашивать, почему мы так задержались, и всерьез испугался, когда Могор рассказал о случившемся. Ночью местная школа была спешно переоборудована под перевязочный пункт, куда я и направился, в сопровождении Васа и Могора.
Перед глазами все плыло. Я даже не смог спешиться: левая нога онемела. Два санитара помогли мне сойти, а Могор увел коня. Они осторожно спустили меня на землю. Едва ее коснулась моя левая нога, как послышалось хлюпанье крови в сапоге. Стоять я не мог. С легкомыслием юности Вас достал карманное зеркальце, и в нем отразилось мое резко состарившееся, пожелтевшее лицо, незнакомое мне самому.
22.
Пятница, 13 ноября 1914 года
Уильям Генри Докинз, находящийся на борту австралийского транспортного судна “Орвието”, пишет письмо матери
Дует теплый морской ветер. Жизнь на борту транспортного судна прекрасна. Наверное, Уильям Генри Докинз никогда не жил с такими удобствами, как сейчас. Пусть он обычный новоиспеченный лейтенант, но все равно — офицер, и ему полагается собственная каюта первого класса на этом лучшем и современнейшем корабле восточных линий (таковым корабль считается уже около месяца). Здесь имеется душ, горячая ванна, а рядом — великолепная столовая, где три раза в день подают изысканные блюда: “Еда здесь вкуснее, чем в лучших отелях Мельбурна”. Для пассажиров в военной форме на борту корабля играет оркестр.
Единственное, что нарушает идиллию, так это запах от лошадей, поднимающийся из трюма. И еще жара: она все усиливалась по мере того, как НМАТ[39] “Орвието” и другие суда большого конвоя под палящим солнцем шли курсом на север через Индийский океан.
Многие солдаты спали на палубе в надежде обрести там ночную прохладу. Тем временем Докинзу исполнилось 22 года. На фотографии перед посадкой на судно в Австралии запечатлен юноша с мягкой улыбкой, продолговатым лицом, узким носом и открытым, любознательным взглядом. Он только что начал отращивать усы, галстук съехал набекрень.
Хотя он и другие офицеры жили по классу люкс, они не бездельничали. Поднимались они обычно без четверти шесть утра, и их дни проходили в физических тренировках, обучении солдат, спортивных состязаниях, они осваивают азы бокса и французского языка. (Его и еще 20 тысяч австралийцев и 8 тысяч новозеландцев, находившихся на кораблях этого конвоя, предполагалось отправить на Западный фронт.) Le prochain train pour Paris part à quelle heure?[40]
Сперва война была где-то далеко[41]. Корабли поначалу шли с полным освещением, как в мирное время, и красавец “Орвието” сверкал по ночам тысячами разноцветных огней. Но теперь требовалась светомаскировка. Запрещали даже курить на палубе после захода солнца. Боялись немецких рейдеров — знали, что они есть в Индийском океане, что могут внезапно напасть и что уже около двадцати торговых судов союзников потоплено. Отправление морского конвоя из Австралии к тому же задержалось, так как стало известно, что поблизости находится немецкая эскадра[42].
Они держали курс на северо-запад, окруженные эскортом союзных кораблей; по правому борту Докинз видел японский крейсер “Ибуки”; из его широких труб валил почему-то более густой дым, чем из труб британских и австралийских кораблей. Впечатляющее зрелище — 38 кораблей конвоя! Сегодня Докинз сидит в своей каюте и пишет письмо матери:
Приятно сознавать мощь Британии на море. Гигантский конвой идет без остановок, своим курсом и в своем темпе. Иногда нам встречаются отдельные суда, вроде “Остерли”, перевозящие почту в Австралию и обратно. Или крейсеры с нашим флагом на мачте. Все это подтверждает наше владычество на море. Сегодня мы узнали о падении Циндао, и последовал обмен поздравлениями между нами и японским кораблем.