– Ну, я сейчас как раз дошел до края, – сказал я. – Честно, Лютер, мне до смерти нужны деньга. Если что-нибудь не подвернется, нас через день или два сгонят с квартиры.

Странно, но и последнее обстоятельство ничуть не поколебало Лютера. Он, наверное, столь глубоко вник в промысел Господень, что простое выселение из квартиры считал ничтожнейшим из пустяков. Такова, надо полагать, воля Господня. Кто знает, может, это всего лишь испытание перед чем-то благим?

– Не важно, Генри, – пылко продолжал он, – не важно, где ты обретешь Господа. На улице можно обрести Его так же легко, как дома. Господь везде приютит тебя. Он радеет о бездомных так же, как обо всех прочих. Он вездесущ. Нет, Генри, на твоем месте я бы пошел домой и молился, чтобы Он указал мне путь. Что Бог ни делает, все к лучшему. Мы коснеем в довольстве и подчас забываем, кто ниспосылает нам благо. Иди домой, встань на колени и помолись Господу с открытым сердцем. Проси, чтобы Он дал тебе работу! Проси, чтобы Он благословил тебя служить Ему. Ибо сказано: «Служи Господу и соблюдай Его заповеди!» Именно этим теперь, после того как увидел свет, я и занимаюсь. И Господь вознаграждает меня обильно, как я тебе уже объяснял…

– Но послушай, Лютер, если Господь действительно так к тебе милостив, как ты говоришь, ты вполне можешь поделиться со мной крохой Его щедрости. В конце концов, пять долларов – не такое богатство.

– Я мог бы это сделать, Генри, конечно, мог бы – будь я уверен, что поступаю правильно. Но теперь ты – в руках Господа. Он о тебе порадеет.

– Но как ты мог бы помешать Его Промыслу, дав мне пять баксов? – настаивал я. Мне все это уже стало надоедать.

– Пути Господни неисповедимы, – торжественно сказал Лютер. – Может, завтра утром Он укажет тебе новую работу.

– Да не нужна мне работа, черт побери! У меня есть собственная. Мне нужны пять баксов, всего-то.

– Наверное, и они будут тебе ниспосланы, – сказал Лютер. – Надо только верить. Без веры даже то малое, что у тебя есть, будет у тебя отнято.

– Но у меня ничего нет! – запротестовал я. – Ни черта нет! Ты понимаешь? Господь ничего не может отнять у меня, потому что у меня нечего отнимать. Сообрази хоть это!

– Он может отнять у тебя здоровье. Он может отнять у тебя жену, Он может отнять у тебя способность двигать руками и ногами!

– Ну и сволочь же Он будет тогда!

– Господь послал Иову жестокие испытания, ты об этом забыл? Он также воскресил Лазаря из мертвых. Господь дает, и Господь отнимает.

– Похоже на игру в одни ворота.

– Только потому, что ты опутан невежеством и безрассудством, – сказал Лютер. – Господь припас свой урок для каждого. Ты должен научиться смирению.

– Если бы мне хоть чуточку повезло, – не унимался я, – тогда, может, я и поучился бы. Но как может учиться смирению человек, которому сломали хребет?

Этот довод Лютер игнорировал полностью. Возвращая Евангелие во внутренний карман пиджака, он одновременно вынул из него несколько страховых бланков и помахал ими перед моим лицом.

– Что? – Я чуть не забился в истерике. – Уж не предлагаешь ли ты мне купить страховой полис?

– Ну не сейчас, конечно, – сказал Лютер и, успокаивая, схватил меня за руку, – не сейчас, Генри. Возможно, через месяц-другой. Тайна Господа – в творимых Им чудесах. Как знать, может, через месяц ты станешь властителем этого мира? Если бы у тебя был полис, ты мог бы занять денег в страховой компании. Это освободило бы тебя от множества унижений.

Я кинулся от него прочь. Успел благополучно перебраться на другую сторону, а он, оцепенев, как статуя, все еще стоял с протянутой рукой. Подарив Лютеру прощальный взгляд, я вложил в него все презрение, на которое был способен. «Кретин чертов, – бормотал я себе под нос, идя по улице, – пошел ты знаешь куда со своим гребаным Утешителем! Такой дерьмовой парочки, как ты и Тот, кому ты молишься, мне еще в жизни не встречалось. Молись! Помолюсь, будь спокоен! Чтоб тебе ползать на карачках за каким-нибудь вшивым центом! Помолюсь! Чтобы у тебя руки-ноги отсохли, чтоб у тебя зенки ослепли, паскуда паршивая!»

Я вернулся в свой темный дом. Моны не было. Уселся в большое кресло и впал в мрачную задумчивость. В мягком свете настольной лампы комната казалась красивее, чем я замечал раньше. Даже стол, пребывавший в неописуемом беспорядке, внушал мне теперь ощущение теплоты. Я надолго прервал свою работу. Рукописи валялись как попало, книги раскрыты на страницах, которые я читал последними. Наверху книжного шкафа лежал открытый словарь.

В эту минуту, сидя в моем большом кресле, я понял, что комната обжита мной. И я тоже был ее законной частью, я не мог жить нигде, кроме нее. И с моей стороны, со стороны жильца, было порядочной глупостью часами бродить где-то вне дома. Мое дело – сидеть дома и писать. Не надо мне делать ничего другого, только писать! Провидение хранило меня до сих пор, почему бы ему не охранять меня вечно? Чем меньше я заботился о материальной стороне жизни, тем лучше шли дела. Эти вылазки во внешний мир только отчуждали меня от остального человечества.

После той поистине фантастической вечеринки с Кромвелем я не написал ни строки. Я пересел за письменный стол и стал перебирать бумаги. Последняя колонка, которую я написал – в тот самый день, когда нас посетил Кромвель, – лежала передо мной. Я быстро перечитал ее. Звучало неплохо, очень неплохо! Даже слишком хорошо для газеты. Я отложил ее в сторону и внимательно вчитался в небольшой рассказ, так и оставшийся неоконченным, тот самый «Дневник футуриста», отрывки из которого я когда-то читал Ульрику. Мне не только понравились – меня глубоко тронули собственноручно написанные слова. Написать так можно было, лишь испытывая ощущение большого душевного подъема.

Я просматривал одну рукопись за другой, то тут, то там выхватывая строчку-другую. Наконец дошел до своих заметок. Они казались столь же свежими, столь же дышащими энергией, как тогда, когда я их набрасывал. Иные из тех, что мне уже довелось использовать, выглядели так привлекательно, что просились на бумагу заново; какие-то рассказы подмывало переписать, запечатлев происходящее под новым углом зрения. Чем глубже я зарывался в бумаги, тем лихорадочней становилась мысль. Словно внутри завертелось какое-то громадное колесо.

Я сдвинул все в сторону и закурил сигарету. Все, что я хотел написать за несколько прошедших месяцев, без малейшего нажима писалось само. Сочилось из меня, как из кокосового ореха. Мое собственное «я» не имело к этому ни малейшего отношения. Созиданием занимался кто-то другой. А я был просто радаром, принимающим импульсы и транслирующим их в небеса.

Интересно, что только вчера, спустя двадцать лет с описываемого момента озарения, посетившего меня в тот день за столом, я налетел на слова некоего Жан-Поля Рихтера, в точности соответствующие моему тогдашнему самоощущению. Какая жалость, что в то время я их не знал! Вот что он писал:

Rien пе т’a jamais ému davantage que le sieur Jean-Paul. Il s’est assis à sa table et, par ses livres, il m’a corrompu et transformé. Maintenant, je m’enflamme de moi-même[76].

Мои мечтания были прерваны стуком в дверь.

– Входите! – сказал я, не сдвинувшись с места.

К моему удивлению, вошел мистер Тальяферро, хозяин дома.

– Добрый вечер, мистер Миллер, – заговорил он негромко, мягким тембром южанина. – Надеюсь, я вам не помешал?

– Ничуть, – ответил я, – я просто задумался. – Я жестом пригласил его сесть и, выдержав надлежащую паузу, спросил, чем могу быть ему полезен.

Он благожелательно улыбнулся и придвинул свой стул поближе.

– Вы, судя по всему, с головой ушли в работу, – сказал он с искренней добротой. – Сожалею, что мне пришлось вас побеспокоить.

– Нет-нет, уверяю вас, мистер Тальяферро. Я действительно рад, что вы пришли. Я и сам собирался к вам заглянуть. Вы, должно быть, уже спрашиваете себя…