Вопросы о пособиях, выплачивавшихся не живущим в богадельне или работном доме, во все времена имели много общих черт. Но одной особенностью английского закона о бедных периода Реставрации и XVIII столетия являлся закон о поселении [45], изданный «кавалерским» парламентом при Карле II. По этому закону каждый приходов котором человек пытался поселиться, мог отправить его обратно в тот приход, где он родился, из опасения, что если он останется на новом местожительстве, то когда-нибудь в будущем может оказаться бременем для налогоплательщиков. Девять десятых населения Англии, фактически все, кто не принадлежал к небольшому классу землевладельцев – как бы ни было хорошо их поведение и какую бы, пусть даже высокооплачиваемую, работу они ни имели, – подвергались опасности быть изгнанными из любого прихода, кроме того, где они родились, со всеми вытекающими последствиями – арестом и бесчестием.
Панический страх некоторых приходских властей, как бы вновь прибывшие со временем не обременили налогоплательщиков, вынуждал пользоваться этим несправедливым правом совершенно произвольно. Закон о поселении ставил преграды подвижности рабочих, был грубым нарушением свобод англичан, которыми они так гордились. Однако его редко осуждали до того времени, когда много позднее Адам Смит подверг его уничтожающей критике. Трудно установить точно пределы, в которых этот закон действовал, и, по-видимому, Адам Смит преувеличил причиненный им вред и число случаев жестокой несправедливости. Но даже в лучшем случае он был большим злом; такова была обратная сторона похвальной попытки стюартовской Англии обеспечить содержание бедных с помощью местных общественных властей. Попытка эта в целом была небезуспешна, и в значительной степени ею объясняется мирный характер развития английского общества.
Ничто не указывало с большей очевидностью на возрастающее влияние сельского дворянства (сквайрархии) в палате общин и в государстве, чем законы об охоте периода Реставрация. Подобно тому как лесными законами нормандского периода и периода Плантагенетов интересы всех классов общества были принесены в жертву прихоти короля, пожелавшего превратить огромные лесные массивы в заповедники для охоты на благородных оленей, так и теперь, для того чтобы обеспечить сквайров заповедниками для охоты на куропаток, в жертву были принесены интересы йоменов и фермеров. Куропатки, даже в большей мере, чем политические расхождения, заставляли соседей недружелюбно относиться друг к другу. Дело в том, что йомен – свободный держатель на своем небольшом участке – убивал дичь, которая забегала в его владения из заповедников соседних поместий. И поэтому в 1671 году «кавалерский» парламент издал закон, запрещавший всем свободным держателям с доходом ниже 100 фунтов в год – то есть огромному большинству этого класса – убивать дичь даже на собственной земле.
Таким образом, множество бедных семейств было лишено многих хороших блюд, принадлежащих им по праву; даже и на тех немногочисленных йоменов, богатство которых ставило их вне сферы действия этого достопримечательного закона, смотрели с подозрением. Лучше всего это видно из слов добросердечного Роджера де Коверли; даже он дошел до того, что сказал «об йомене с годовым доходом около 100 фунтов», который как раз «подходил под закон об охоте», что «он был бы хорошим соседом, если бы не истреблял так много куропаток» (добавим для ясности: истреблял на своей земле).
Чрезмерное стремление сельского дворянства к сохранению дичи имело серьезные социальные последствия для многих последующих поколений. С появлением охотничьего ружья это стремление значительно усилилось. При Стюартах ружейная стрельба постепенно вытеснила соколиную охоту, и так как птицы истреблялись теперь гораздо быстрее, их количество уже не казалось неистощимым. В царствование Карла II уже обычной была «стрельба влет», на она считалась трудным искусством, тем более что иногда практиковалась при верховой езде. Однако среди дворянства все еще была распространена ловля фазанов при помощи сетей и стрельба по ним, когда они сидели на деревьях.
Модным видом спорта была ловля птиц сетями на земле, часто с собаками, которые делали стойку над дичью, спрятавшейся в траве. Сохранилась запись, что Роджер де Коверли «в молодости взял 40 выводков куропаток за один сезон», возможно, таким способом. Ловля диких уток в большом количестве в сети, натянутые вдоль берегов, была промыслом в болотистых местностях и спортом в прудах при господском доме. Описание ловли всякого рода птиц ветками, намазанными клеем, ловушками и капканами – не только фазанов и диких уток, но также различных видов дроздов – все еще занимало видное место в руководствах «Джентльменских развлечений». Но несомненно, что охотничье ружье стало играть все более важную роль в охоте, и вместе с ним появилась тенденция все больше и больше ограничивать категорию птиц, на которых разрешалось охотиться, некоторыми видами их, определяемыми термином «дичь». Недавно к этой «привилегированной» категории статутом были отнесены тетерев и глухарь; за исключением определенного времени года, заросшие вереском или кустарником места, где они прятались, запрещалось выжигать, и пастух, нарушающий закон, подлежал наказанию кнутом. Аддисоновский сквайр из партии тори заявил, что новый охотничий закон – единственный хороший закон, изданный после революции.
Охота на лисиц при последних Стюартах уже стала принимать черты, сближающие ее с современными видами охоты. В тюдоровские времена лисиц выкапывали из их нор, ловили сетями или, как при охоте на барсуков, травили собаками; крестьяне же убивали лисиц как вредителей. Дело в том, что в те времена олень все еще оставался преимущественно зверем для охоты. Однако вследствие беспорядков гражданской войны были разрушены оленьи заповедники и уничтожено так много красивого зверя, что во времена Реставрации во многих графствах пришлось заменять охоту на оленей охотой на лисиц. Но в графстве или в области все еще не было стай охотничьих собак, содержащихся за счет общественных сборов; дворяне все еще держали свои собственные стаи и приглашали своих соседей на охоту за зверем. Существовавшее прежде мнение, что джентльмены должны охотиться на оленя и на лисицу со своими собственными гончими, в своих собственных лесах, постепенно уступило место иным взглядам, а именно, что охотиться можно во всякой загородной местности независимо от того, кто является ее собственником.
В некоторых графствах лисьи норы заваливались, и лисиц ловили в открытом поле. В таких случаях нередко приходилось гнать лисицу по 10 или даже 20 миль. Но в Ланкашире и, вероятно, в других местах охотники загоняли лисицу в нору и затем ее выкапывали; если не удавалось загнать лисицу в нору, она обычно уходила. Возможно, что тогда еще не была выведена такая неутомимая порода гончих, какая имеется в настоящее время.
Охота на оленя со всей пышностью охотничьего ритуала, освященного временем, все еще сохранилась как благороднейший вид спорта, но постепенно она приходила в упадок, по мере того как потребности сельского хозяйства в земле сокращали количество лесов и ставили предел размерам оленьего заповедника, который каждый дворянин стремился огородить вокруг своего господского дома.
Более широко, чем охота на оленей и на лисиц, была распространена среди населения травля зайца «с мелодично лающими» гончими; дворяне верхом, а простой народ, во главе с егерем, – пешком. Эта охота носила характер народного сельского спорта, возглавляемого, конечно, дворянством, но в нем принимали участие соседи всех общественных слоев – от высших до низших.
Другим видом народного спорта были: борьба по различным правилам и приемам, принятым в различных частях страны; различные примитивные виды футбола, а также всякого рода игра в ручной мяч, часто переходившая в добродушную борьбу между всем мужским населением двух деревень. Фехтование, бокс, поединки, стравливание быка с медведем вызывали восторг народа, который еще не выучился смотреть с отвращением на причиняемые страдания. И действительно, излюбленным удовольствием были зрелища, меньше всего похожие на спорт, – повешение и сечение плетьми. Но из всех видов народного спорта самым популярным был петушиный бой; в устраиваемый при этом тотализатор все классы общества вкладывали свои сбережения, делая еще большие ставки, чем на скачках. Но и скачки начали занимать большее место в национальном сознании благодаря покровительству Карла II скачкам в Ньюмаркете, а также благодаря улучшению породы верховых лошадей в результате скрещивания арабской и берберийской пород.