Господский дом
Таким образом, можно себе представить бесчисленные и постоянные виды деятельности богатой матроны и хозяйки дома во всех областях жизни.
В те времена стены комнат господского дома завешивались сукном, а холл и парадные комнаты – дорогим «арраским сукном», гобеленами, имеющими в настоящее время музейную ценность, на которых изображались охотничьи сцены, а также религиозные или аллегорические сюжеты; жилые комнаты завешивались яркими одноцветными или разноцветными полосатыми тканями. В английских домах еще не вешали на стенах картины в рамах, но сами стены часто расписывались. Если судить по тому, что сохранилось в часовне колледжа в Итоне из стенной живописи, исполненной между 1479 и 1488 годами английским художником Уильямом Бекером, то надо полагать, что в Англии эпохи войн двух Роз было много прекрасной стенной живописи, которая почти вся погибла. Камины в стене все больше и больше вытесняли открытые очаги посреди комнаты, откуда дым в лучшем случае выходил через открытые окна. Пастоны ввели это большое новшество в своих господских домах уже в царствование Генриха VI, но изменение шло постепенно, потому что даже в царствование Елизаветы Уильям Гаррисон [23] с сожалением вспоминает старый способ отопления:
«Теперь у нас много каминов, и все еще наши неженки жалуются на ревматизм, катары и насморк. Тогда у нас не было ничего, кроме жаровни посреди залы, а головы наши никогда не болели. Так как в те дни дым считался лучшей защитой деревянных бревен домов [от разрушения. – Дж. М. Тревельян], то поэтому же он считался лучшим лечебным средством для сохранения здоровья доброго человека [хозяина. - Дж. М. Тревельян] и его семьи».
Гаррисон был бы согласен с самым консервативным замечанием из всех, сделанных по этому поводу; Сэмюэл Джонсон в 1754 году сказал Томасу Уортону относительно старых «готических» зал: «В этих залах очаг для огня раньше всегда делался посреди комнаты до того времени, когда виги передвинули его к одной стороне». Но это «ужасающее новшество» в течение трех или четырех столетий постепенно распространялось в Англии, когда еще в мире не существовало ни одного вига!
При этом несколько суровом взгляде на семейную жизнь, распространенном в господском доме и в замке, мало приятного доставалось на долю незамужних теток или старых дев, которых всегда было в изобилии. Если девушка не вышла замуж, то ее, если возможно, нужно было поместить в монастырь. Для того чтобы избавиться от нее навсегда, в монастырь благочестиво вносились деньги, и там девушка устраивалась прилично на всю жизнь. Только в редких случаях удавалось сделаться монахиней без вклада в монастырь Таким путем пополнялись и отчасти содержались английские женские монастыри, по крайней мере в XIV и XV столетиях. Каковы бы ни были монастыри в теории или в их далеком прошлом, но в этот период они не являлись убежищем для бедных женщин или приютом для женщин с особым призванием к религиозной жизни. Из записей о регулярных епископских объездах видно, что в женских монастырях проявлялось много чисто женских инстинктов и что дисциплина была недостаточно строга, хотя крупные скандалы бывали редки. Монахиня и, в особенности, настоятельница или ее помощница (приоресса) редко забывали о своем светском происхождении и воспитании. Подобно чосеровской госпоже Эглантине, они были больше образцом светской изысканности и умения себя держать, чем образцом набожности.
Монастырские правила об одеянии и поведении, составленные в далекие времена основателями монастырей с аскетическими идеалами, теперь повсюду были в полном пренебрежении, «ибо более шести скучных столетий епископы вели священную войну с светским модничанием в Монастырях – и все тщетно». Епископский ревизор часто бывал буквально оглушен потоком пронзительно визгливых речей приорессы, жалующейся на монахинь, и всех двенадцати монахинь вместе, обвиняющих приорессу, и, опасаясь надвигающейся бури, убегал прочь, кое-как проведя ревизию. Тщетно пытался епископ удалить стаи «охотничьих собак и других гончих» и часто обезьян, с которыми вопреки монастырским правилам бедные леди разделяли свой длительный досуг. В одном женском монастыре Линкольнской епархии, когда прибывший туда епископ, оставив копию указа, в котором он приказывал монахиням подчиняться ему, собрался в обратный путь, они побежали за ним к воротам и бросили ему в лицо указ, крича, что никогда не будут соблюдать его.
Женские монастыри, хотя и многочисленные, были лики. В Англии из ста одиннадцати монастырских домов только в четырех было больше тридцати человек. Общее число монахинь в стране колебалось между 1500 и 2000. Но, конечно каждом женском монастыре имелись прислужники и один или несколько священников.
В XV веке эти учреждения в финансовом и в других отношениях приходили в упадок. В течение сорока лет по настоянию ортодоксальных епископов, еще до того, как Генрих VIII решительно взял в свои руки это дело, уже было закрыто восемь монастырей. Например, в 1496 году илийский епископ Олькок основал в Кембридже Христ-колледж вместо Сент-Радегундского монастыря, закрытия которого он добился по причине «небрежности, расточительности, распущенности и невоздержанности монахинь этого монастыря, является следствием соседства с Кембриджским университетом». (Последователи тех двух кембриджских ученых, которые посетили Тромпингтон-Милл во времена Чосера, по-видимому, слишком много внимания уделяли монахиням Сент-Радегундского монастыря.) В конце концов были оставлены только две монахини: одна отсутствующая, другая «ребенок». Так по крайней мере заявил епископ, стремившийся очистить место для более полезного учреждения.
Конечно, Сент-Радегундский монастырь указывается как исключительно плохой пример женской монашеской обители, но даже в целом верно то, что женские монастыри и Англии позднего средневековья были менее полезными и менее прекрасными убежищами для религиозных женщин, чем в настоящее время.
За годы, истекшие со времени нападок Уиклифа на накапливание церковью огромных богатств за счет церковных вкладов и до жестокой атаки на церковь Генриха VIII, общем все еще делались денежные и земельные вклады, теперь они реже попадали мужским и женским монастырям и нищенствующим орденам – чаще часовням и школам. По-видимому, в этот более поздний период богатое дворянство и горожане, делая дарения и составляя завещания, больше думали о самих себе и о своих согражданах-мирянах и меньше о святой церкви. В XV столетии обеспечение постоянным доходом школ было также полезно для образования мирян как и для образования духовенства. Основание часовен вызывалось главным образом эгоистическими побуждениями: в часовне один или два священника оплачивались, с тем чтобы они служили обедню за спасение души основателя. И каковы бы ни были взгляды жертвователя на то, что его ожидает в загробном мире, ясно, что это был способ завещания для увековечения своей памяти здесь, на земле. Часовня для заупокойных месс часто принимала архитектурную форму художественно выполненной капеллы, примыкающей к одной из внутренних стен церкви, с большой гробницей основателя внутри капеллы: иногда это были отдельное здание – небольшая церковка или капелла, носящая имя своего основателя, чтобы сохранить его потомству. «Есть надежда, что память о большом человеке может пережить его на полгода, но, хороня госпожу [свою жену], он тогда же должен воздвигать церкви, потому что иначе он будет мучиться, что не думает о ней».
XV век, несмотря на все волнения, которые он принес с собой, был славным веком благодаря увеличившему», и числу учебных учреждений и вкладов в них. В Англии Чосера было много школ, но еще больше их было накануне Реформации. Епископы XV столетия, часто житейски мудрые – в хорошем смысле, – любили делать вклады в школы. Городские гильдии и отдельные горожане и купцы, все больше богатевшие и все теснее роднившиеся с земельным дворянством, гордились тем, что они основывали школы, которые давали возможность мальчикам их города или их графства выйти в люди: стать в будущем священником или епископом или – что также хорошо – мэром, купцом, королевским чиновником, клерком, судьей, законоведом и, наконец, сельским дворянином, способными управлять своими имениями или графством в интересах короля [24].