Теперь становилось понятно, что этот удар был согласован с маневром атакующих танкистов. Рации у них, гадов, работают хорошо и работают в сцепке, взаимодействуя. А вот он, старший лейтенант Коптюк, командир второго взвода второй роты отдельного штрафного батальона, как ни кричи, не может докричаться до командира ЗИС-3 лейтенанта Денисова. Быстроногий ординарец Степанков — вот его рация и его связь. Давай, Степа, не подвели. «Движение — это жизнь!»

Стрелки-наводчики и командиры фашистских самоходных установок боялись класть мощные снаряды своих орудий слишком близко от собственных танков и пехотинцев. Теперь их отделяло от первой траншеи рубежа не больше ста пятидесяти метров.

Эту дистанцию преодолевали снаряды, выпущенные прямой наводкой, практически в упор, немецкими танками.

— Товарищ командир! Федор Кондратьич!.. — доносился до слуха взводного голос бойца.

Крик этот гулко блуждал, долетая откуда-то издалека, словно голова Федора была упрятана в металлический бак. Чья-то рука трясла старшего лейтенанта за плечо. Отзываясь на крик и настойчивую тряску, Коптюк отжался сначала на локтях, а потом на руках, ссыпая с себя комья земли.

— Фу ты, живой!.. — радостно прокричал боец, быстрыми движениями помогая командиру освободиться от завалившего его грунта.

Это был Довганюк, замкомвзвода, отвечавший во взводе за связь.

— Ишь как вас накрыло, товарищ командир… — радостно причитал переменник, как будто сообщал о вручении Коптюку новой награды.

— Да не ори ты так… — буркнул Федор, вставая на колени. — И так башка гудит…

— Оно понятно… — ничуть не сбавляя силы голоса, закивал Довганюк. — Траншею, глядите, как срыло! Начисто! Зря мудохались все утро-то!.. А я гляжу: командира накрыло прям с каской! Чисто волны Черного моря накатили! Вот гады лупят! Земля стонет, не выдерживает! Штрафникам-то что, мы — народ привычный! Хуже смерти ничего не будет…

— Тише ты, тише… — мучительно сморщившись, почти умолял его взводный.

Пульсирующая боль, молотками бившая по вискам изнутри, понемногу стала утихать. Отдышавшись и немного придя в себя, Федор огляделся. Над краями изрытого и пересыпанного хода сообщения гуляли клубы черного дыма. Вонючий запах гари занозил нос, не давая вздохнуть полной грудью.

— Не ранены? — участливо спросил Довганюк.

Коптюк послушно пошевелил руками и ногами, прислушался к тому, как вел себя организм. Давящая боль в пояснице, в районе правой почки. Осколок? Рука нащупала рукоятку нагана. Высунувшись из кобуры, она уперлась в спину. Наверное, скособочилась, когда его потащило по земле взрывной волной.

— Цел я… Вроде цел… — ответил старший лейтенант, поправляя кобуру.

Левая рука одновременно разгребла насыпавшуюся в окоп землю, нащупав ноздреватый ствол ППШ.

— Что со связью? Связь нужна с батальоном… Запроси через Дударева… — оттолкнувшись от стенки окопа и с трудом подымаясь на корточки, проговорил Коптюк.

— Это мигом, товарищ командир, — помогая взводному, рапортующим тоном отчеканил Довганюк.

Отведя его руку, Федор самостоятельно встал на ноги и, согнувшись в три погибели, направился в сторону блиндажа. Метрах в семи от бруствера наблюдательного пункта ход сообщения поворачивал вправо под углом в градусов сорок пять и дальше, еще через метров пять, упирался в блиндаж.

Довганюк ушел вперед командира, а за поворотом старший лейтенант налетел на своего замкомвзвода. Тот стал, как вкопанный, остолбенело глядя на дымящуюся груду бревен, досок, кусков брезента на том самом месте, где должен был быть блиндаж.

— Чего стал?! — толкнув бойца в спину, Коптюк бросился к завалу.

Вместе с Довганюком они вытащили из-под бревен обгоревшее тело радиста Григорьева. Молоденький боец был во взводе одним из старожилов, прибыл в штрафбат еще в июне, в период протяженной передышки батальона.

Разбирать дымящиеся завалы приползли еще бойцы. Это были переменники из отделения Потапова — Гончаренко и Михайлов. Руками раскидывая нагромождение тлеющих стволов, из развороченного нутра блиндажа вчетвером извлекли еще троих погибших: взводного писаря Виленского и двух штрафников из хозвзвода, подчиненных помначпрода Мурзенко. Эти двое обычно разносили еду и воду по взводам второй роты. Наверное, прибыли с провизией или питьем в блиндаж, а тут начался обстрел, и они решили переждать его в более безопасном месте.

Один из «несунов» еще дышал. Это был возрастной боец из тыловиков, определенный командиром роты капитаном Телятьевым в снабженцы из-за седых висков и былых заслуг. Коптюк не мог вспомнить ни его имени, ни фамилии, хорошо помнил только его благородную внешность, невольно внушавшую почтение.

Степанков еще все время шутил, что Шереметьеву, с такой физиономией и такой фамилией, только недобитых белогвардейских генералов играть. Точно, фамилия его Шереметьев.

На месте благородного лица и орлиного носа с горбинкой была безобразная кровавая каша. Осколком его так или горящей балкой. Воздух с трудом выходил из его раздавленной грудной клетки, прорывался сквозь разорванные раскаленной взрывной волной губы.

Гончаренко попытался оказать ему помощь, расстегнул гимнастерку, но Довганюк остановил бойца. Спустя несколько секунд он захрипел и умер. Задергал ногами в добротных сапогах, с практически не сбитыми подметками, тщательно смазанных, с налипшей на свежую ваксу пылью и грязью.

Рядом с погибшими в тот же ряд уложили и четыре бака — два с водой и два с кашей, наверное, их и притащили в расположение разносчики. Рядом положили разбитую рацию с оторванной, болтающейся на шнуре трубкой.

Три наката не выдержали прямого попадания снаряда немецкой «самоходки». В бинокль еще в самом начале боя фашистские САУ показались Федору какими-то неказистыми, не стоящими серьезного внимания. Узкие, будто сплющенные с боков. Казалось, там и мощи-то поместиться негде. И вот теперь он своими глазами видел, во что превратил крепкий блиндаж выпущенный этой «немощной» САУ снаряд. Он вошел в землю как раз за блиндажом.

Судя по ранениям убитых — внешне относительно целых, но внутри словно превращенных в мешки — с перебитыми и перемолотыми костями, это был осколочно-фугасный снаряд. На это указывал и характер разрушений. Попал снаряд как раз позади блиндажа, и взрывной волной его вспучило практически изнутри, смяв и обшивку с накатами, подпорами и шконками, и прятавшихся за ними людей, будто это был коробок спичек. Воронка, дымившаяся из-под завала, наглядно подтверждала, что калибр орудий вражеских самоходок не меньше ста миллиметров.

Кувалдами с такими набалдашниками фашисты молотили по позициям второй штрафной роты. Не сразу, когда немного отпустило и схлынула волна страшной, шокирующей своей безысходностью картины мертвых тел и развороченного опорного пункта, до Коптюка дошло, что он вполне мог лежать в этом ряду пятым по счету, в аккурат возле баков с водой и кашей.

Мысль эта отпрянула сама собой, когда он и остальные инстинктивно присели, прижатые ко дну окопа шарахнувшим по ушам взрывом, который взметнулся земляным фонтаном метрах в пятнадцати по пути к артиллеристам.

Старший лейтенант отправил Гончаренко на поиски замкомвзвода Дерюжного с поручением организовать раздачу бойцам воды. С кашей решил потом — не до нее сейчас было. Перед Довганюком была поставлена задача попытаться восстановить рацию и возобновить связь со взводом Дударева и батальоном. В помощь связисту старший лейтенант назначил Михайлова.

Из рвущего барабанные перепонки грохота взрывов, каждый раз вздымавшего земляные всполохи, прорвались крики. Кто-то надрывал глотку. Отчаянный, надсадный крик то и дело перекрывал стук автоматной очереди.