В перерыве, на заполненном гуляющими зрителями пятачке перед театром, Элизабет постаралась успокоить Рэя. Сама она не придала большого значения этому инциденту, но была встревожена тем, как это подействовало на ее мужа. Понемногу Рэй остыл, однако по возвращении в зал они увидели женщину из «Клуба 21» на прежнем месте — та курила, помахивая дымящейся сигаретой.

— Пожалуй, схожу позову билетера, — пробормотал Рэй.

— Не стоит, поспешила остановить его Элизабет. — Ничего страшного, курят же зрители во французских мюзик-холлах.

— Но там хотя бы есть пепельницы, чтобы загасить окурок. А она, похоже, собирается гасить его о мое колено!

В конце концов женщина бросила окурок на ковер, затоптала его и потом еще долго растирала туфлей. А поскольку дама в подпитии — как и джентльмен в аналогичной кондиции способна сконцентрироваться лишь на чем-то одном, методичная возня с окурком отвлекла ее внимание от Рэя, и второй акт прошел в напряженном молчании.

Когда в зале зажегся свет, из прохода Рэя окликнул знакомый голос. Это был Хэт Милбэнк.

— Привет, Рэй! Добрый вечер, миссис Торренс! Как насчет того, чтобы после театра отправиться в «Двадцать один»?

Тут его взгляд упал на людей, находившихся между ними.

— Привет, Джидж, — сказал он спутнику женщины.

Трое остальных также откликнулись с чуть ли не подобострастной готовностью, называя Хэта по имени; он же ограничился общим кивком в их сторону.

Рэй и Элизабет поднялись и выбрались в проход. Когда Рэй поведал о случившемся Хэту, последний, как и ранее Элизабет, не счел инцидент достойным внимания и перевел разговор на Фиджи, куда он задумал отправиться следующей весной.

Однако на Рэе это все сказалось очень тягостно — он вспомнил, что как раз из-за подобных вещей в свое время решился покинуть Нью-Йорк. Та женщина была скорее правилом, нежели исключением. Ей бы сидеть себе смирно и тихо, не эпатируя публику, но она, смутившись в непривычной обстановке, сочла эпатаж наилучшим вариантом поведения.

…Когда Рэй и Элизабет срочно отбудут к себе на Яву, никто здесь не огорчится их отъезду, кроме разве что Хэта Милбэнка. Элизабет будет слегка расстроена, поскольку ей хотелось посмотреть еще несколько пьес и побывать в Палм-Бич, [82]— а также потому, что пришлось посреди ночи в авральном порядке заниматься упаковкой вещей. Но она поймет все без лишних слов. В каком-то смысле она даже обрадуется, подумав, что Рэя гонит обратно тревога за детей, которых надо спасти и защитить от всех этих ходячих мертвецов цивилизации…

Вернувшись на свои места перед третьим актом, они уже не застали компанию из «Клуба 21». Не появилась эта четверка и позднее по ходу пьесы — игра «Бегите, овечки, бегите» явно пошла по новому кругу.

Три часа между рейсами [83]

Шанс был ничтожный, но у Дональда случилось подходящее настроение: самочувствие в норме, с утомительными делами покончено, в ближайшие часы делать совершенно нечего, — так почему бы не развеяться? Если удастся, конечно.

По приземлении он вышел из самолета в летнюю среднезападную ночь и направился к зданию транзитного аэропорта, внешне напоминавшему павильоны старинных железнодорожных станций. Он ничего о ней не знал: жива ли, осталась ли в этих местах и сохранила ли прежнюю фамилию? Волнуясь все сильнее, он пролистал телефонную книгу в поисках ее отца, который вполне мог скончаться за прошедшие двадцать лет.

Но нет, вот он: судья Хэрмон Холмс, Хиллсайд, 3194.

Женский голос в трубке удивленно среагировал на его вопрос о мисс Нэнси Холмс:

— Нэнси теперь — миссис Уолтер Гиффорд. А кто ее спрашивает?

Дональд повесил трубку, не вдаваясь в объяснения. Он узнал, что хотел, а в запасе имелось всего три часа. Никакого Уолтера Гиффорда он не помнил. Последовало еще несколько мгновений неопределенности, пока он заново листал книгу, — ведь она могла, выйдя замуж, перебраться в другой город.

Но нет, вот он: Уолтер Гиффорд, Хиллсайд, 1191. Кровь снова прилила к побелевшим было кончикам пальцев.

— Алло?

— Здравствуйте. Могу я поговорить с миссис Гиффорд? Это ее старый друг.

— Я слушаю.

Он узнал (или ему почудилось, что узнает) загадочное очарование ее голоса.

— Это Дональд Плант. Когда мы виделись в последний раз, мне было двенадцать.

— О-о-о!

Это прозвучало удивленно-вежливо, но в интонации он не уловил признаков радости или хотя бы узнавания.

— Дональд! — На сей раз в голосе угадывалось нечто большее, чем просто попытка расшевелись свою память. — Когда ты вернулся в город? — И далее, уже с ноткой сердечности: — Где ты сейчас?

— Я в аэропорту. Пробуду здесь лишь несколько часов.

— Ну так приезжай ко мне, повидаемся.

— Но ты, наверно, уже собираешься спать.

— Господи, да нет же! — воскликнула она. — Сижу тут одна, потягиваю виски с содовой. Как возьмешь такси, скажи водителю…

Всю дорогу до ее дома Дональд анализировал этот разговор. Словами «в аэропорту» он как бы намекнул на свою принадлежность к состоятельным слоям общества, могущим себе позволить воздушные путешествия. С другой стороны, одиночество Нэнси могло означать, что она утратила былую привлекательность, а заодно и друзей. Ее муж либо был в отъезде, либо уже лег спать. И еще — поскольку в его воспоминаниях она сохранилась десятилетней девочкой — он был поначалу шокирован упоминанием о виски. Но, сделав поправку на прошедшие годы, улыбнулся — сейчас ей уже около тридцати.

И вот в конце изогнутой подъездной аллеи он увидел миниатюрную темноволосую красавицу, с бокалом в руке стоявшую на фоне света из распахнутой двери. Несколько ошеломленный такой материализацией своих воспоминаний, он выбрался из такси со словами:

— Миссис Гиффорд?

Она включила свет на крыльце и, широко открыв глаза, всмотрелась в гостя. Затем сквозь озадаченное выражение лица проявилась улыбка.

— Дональд, это и впрямь ты! Все мы меняемся со временем. Как здорово, что ты меня навестил!

Когда они вошли в дом, в каждой их фразе рефреном звучало: «Сколько лет!» — и Дональду стало как-то не по себе. Отчасти из-за воспоминания о их последней встрече — она тогда проехала мимо на велосипеде с таким видом, будто его знать не знает, — а отчасти из боязни, что им будет не о чем говорить. Это как на слете университетских однокашников — но там утрата прежних связей не так ощутима в обстановке нарочито шумного веселья. Здесь же он с ужасом осознал, насколько тягостным и пустым может оказаться предстоящий час, и тогда решился пойти ва-банк:

— Ты всегда была привлекательной, но я, признаться, не ожидал увидеть тебя такой красавицей.

И это сработало. Своевременное признание того факта, что оба они стали другими, вкупе со смелым комплиментом разом превратило двух испытывающих неловкость друзей детства в парочку интересных незнакомцев.

— Как насчет бокала виски с содовой? — спросила она. — Нет? Только не подумай, будто я стала тайной алкоголичкой. Просто выдалась грустная ночь. Сегодня должен был приехать мой муж, но он позвонил и сказал, что задержится еще на пару дней. Он у меня очень славный, Дональд, и собой недурен, что и говорить… Кстати, похож на тебя, в том числе цветом волос… — Тут она запнулась. — Мне кажется, у него в Нью-Йорке кто-то есть, но точно сказать не могу.

— Глядя на тебя, в это просто не верится. — сказал он, чтобы ее подбодрить. — Я провел в браке шесть лет и одно время мучился такими же мыслями. Но однажды взял и отбросил их раз и навсегда. Позднее, когда моя жена умерла, я понял, что поступил правильно. В памяти осталось только хорошее — ничего пошлого, гнетущего или стыдного.

Она слушала очень внимательно, а потом и с участием.

— Сожалею, что так вышло, — сказала она и выдержала необходимую паузу. — А ты сильно изменился. Ну-ка, поверни голову. Помнится, мой папа однажды сказал: «У этого парня есть мозги!»