— Насколько могу судить, он сейчас вполне здоров… пару месяцев назад жаловался на сердце, но сейчас вроде поправился… Да, он говорил, что хочет лечь на операцию — кажется, по поводу рака. Так и подмывало сказать, что я сам давно откладываю одну операцию, поскольку не могу себе это позволить… Нет, я так не сказал. Он был в хорошем настроении, и не хотелось его расстраивать. Сегодня он начал новый рассказ, прочел мне отрывки по телефону… Дал ему двадцать пять, у него не было ни цента… Да, конечно, — уверен, сейчас он в порядке. Судя по голосу, настрой вполне рабочий…

Теперь мне все стало ясно. Эти двое, не сговариваясь старались подбадривать друг друга, когда речь заходила о Финнегане. Они вложили в него так много средств, что Финнеган уже принадлежал им. И они не желали слышать ни единого плохого слова о нем — даже от самих себя.

Я откровенно высказал свое мнение мистеру Кэннону:

— Если этот Финнеган просто морочит вам голову, вы не можете до бесконечности снабжать его деньгами. Если он уже исписался — значит исписался, и ничего не поделаешь. Глупо отказывать себе в хирургической операции, пока он где-то там ныряет в полупустые бассейны.

— Он был полон, — упрямо заявил мистер Кэннон, — полон до самых краев.

— Да не суть важно, полон или пуст, — этот человек давно превратился в обузу.

— Взгляните вот на это, — сказал мистер Кэннон и положил мне на колени рукопись. — Мне надо сделать один звонок в Голливуд, а вы пока займите себя чтением и, может быть, тогда поймете. Он принес это вчера.

Это был рассказ. Читать его я начал с чувством неприязни, но уже через пять минут был захвачен сюжетом и совершенно очарован, восхищаясь мастерством автора и жалея о том, что Господь не даровал мне подобный талант. Кэннон закончил свои телефонные переговоры, но я не позволил ему оторвать меня от текста, а когда дочитал, в глазах моих — глазах матерого профессионального литератора — стояли слезы. Уверен, любой из американских журналов с радостью поместил бы эту вещь на первых страницах.

Впрочем, никто ведь и раньше не отрицал, что Финнеган умеет писать.

В следующий раз я посетил Нью-Йорк через несколько месяцев и — что касается офисов моего агента и издателя — очутился в гораздо более стабильном и безмятежном мире. Теперь наконец нашлось время спокойно обсудить плоды моих пусть не особо вдохновенных, но вполне добросовестных литературных трудов, посетить загородный дом мистера Кэннона и провести несколько летних вечеров с мистером Джеггерсом в ресторанчиках под открытым небом, где на зелень садов низвергаются огни нью-йоркских небоскребов, подобно застывшим в полете молниям. Финнеган был от нас далек, как Северный полюс, — собственно говоря, как раз там он и находился. Вместе с ним там была целая экспедиция — включая трех студенток-антропологов из Брин-Мора, [57]— так что ему представлялся шанс собрать массу интереснейшего материала. Финнеган планировал провести на Крайнем Севере несколько месяцев; и если я воспринял эту новость лишь как повод отпраздновать его отсутствие, то виной тому, скорее всего, моя завистливая и циничная натура.

— Мы все очень этому рады, — сказал Кэннон. — Это путешествие было как будто ниспослано ему свыше. Он уже терял вкус к жизни и остро нуждался в таком… в таком…

— Таком количестве снега и льда, — подсказал я.

— Вот именно, снега и льда. В последний раз он сказал нечто очень для него характерное: отныне все им написанное будет снежно-белым и слепяще-ярким, как льды под солнцем.

— Могу себе представить. Но скажите, кто финансирует его поездку? Когда я посещал Нью-Йорк в прошлый раз, этот человек был банкротом.

— О, на сей раз он поступил как истинный джентльмен. Он занял у меня кое-какую сумму и, полагаю, еще немного у Джорджа Джеггерса…

Он полагает, видите ли! Старый лицемер знал это чертовски хорошо.

— А перед отъездом он переписал на нас почти всю сумму своей страховки — на тот случай, если он не вернется, ведь такие путешествия связаны с риском.

— Ну еще бы! — сказал я. — Особенно если отправляешься в них с тремя студентками-антропологами.

— Так что мы с Джеггерсом имеем гарантии на всякий непредвиденный случай — все очень просто.

— Выходит, его поездку профинансировала страховая компания?

Он заметно смутился:

— Вообще-то, нет. Честно говоря, они там слегка расстроились, узнав о причине такого переоформления. Но мы с Джорджем Джеггерсом подумали, что, если он ввязался в такое предприятие с намерением впоследствии написать об этом книгу, наша поддержка себя оправдает.

— Лично я так не думаю, — сказал я довольно резко.

— Не думаете? — У него появился уже знакомый мне потерянный взгляд. — Что ж, должен признаться, мы колебались. В принципе, я понимаю, что это неправильно. Прежде мне случалось выплачивать авторам небольшие авансы, но потом я взял себе за правило этого не делать — и держусь правила до сих пор. За последние два года я нарушил его лишь однажды — ради женщины, оказавшейся в очень сложном положении. Ее зовут Маргарет Трэхилл, вы не знакомы? Кстати, она давняя подруга Финнегана.

— Я и с Финнеганом не знаком, если вы это забыли.

— Ах да! Вам следует с ним встретиться после его возвращения — если он вернется, конечно. Вам он понравится, обаятельнейший человек.

Вновь я уехал из Нью-Йорка, к своим воображаемым северным полюсам, и провел вдали от города лето и большую часть осени. А с первыми ноябрьскими заморозками я не без содрогания вспомнил о Финнегане, и все мои недобрые чувства по отношению к нему испарились. Какую бы добычу — литературную или антропологическую — он ни обрел в тех краях, досталась она ему нелегко. А чуть позже, на третий день моего очередного пребывания в Нью-Йорке, я прочел в газете сообщение о том, что он и еще несколько членов экспедиции пошли охотиться, когда у них иссякли запасы провизии, и пропали бесследно во время снежной бури, — Арктика получила очередную жертву.

Мне было жаль Финнегана, но одновременно, как человек практичный, я был рад за Кэннона и Джеггерса, подстраховавшихся на такой случай. Конечно, прямо сейчас, когда тело Финнегана едва остыло (да простится мне такой грубоватый намек), они избегали говорить на эту тему; однако я был почти уверен, что в данной ситуации страховые компании не станут придираться к habeas corpus —или как там еще говорится на жаргоне законников — и расплатятся сполна. [58]

Я как раз сидел в офисе Джорджа Джеггерса, когда к нему пришел сын Финнегана, симпатичный юноша, по внешности и манерам которого я смог догадаться о секрете обаяния его отца, — этакая смесь застенчивости и прямодушия вкупе с ощущением происходящей в его душе безмолвной, но яростной борьбы, о которой он не решается сказать открыто, но которая, как зарницы в вечернем небе, проглядывает в его творениях.

— Мальчик тоже хорошо владеет слогом, — сказал мне Джордж после его ухода. — Он написал несколько замечательных стихотворений. Пока еще он не готов занять место отца, но подает большие надежды.

— Могу я взглянуть на его опусы?

— Пожалуйста — вот текст, который он оставил перед уходом.

Джордж взял сложенный листок, развернул его и прочистил горло. Затем он прищурился и наклонился ниже к поверхности стола, разбирая написанное.

— «Дорогой мистер Джеггерс, — начал он, — мне было неловко просить вас об этом лично…»

Тут Джегтерс умолк и быстро пробежал глазами текст.

— Сколько он хочет получить? — поинтересовался я.

Джеггерс вздохнул.

— Из его слов я понял, он принес мне свое новое произведение, — промолвил он убитым голосом.

— Но ведь так оно и есть, — утешил я его. — Пусть он еще не готов занять место отца, но уже делает успехи.

Потом мне было стыдно за эти слова, ибо Финнеган в конечном счете оплатил свои долги в этом мире, а тем временем у живых литераторов дела понемногу налаживались: худшие годы депрессии миновали и люди перестали воспринимать книги как ненужный предмет роскоши. Многие знакомые авторы, еще недавно кое-как сводившие концы с концами, теперь отправлялись в давно задуманные путешествия, выкупали старые закладные или же просто занимались более качественной отделкой своих текстов, благо у них стало больше свободного времени и появилась уверенность в завтрашнем дне. Я только что получил тысячедолларовый аванс под один голливудский проект и готовился лететь в Калифорнию, исполненный давно забытого энтузиазма тех дней, когда в каждой кастрюле варилась курица. [59]Посетив офис Кэннона, чтобы получить деньги и попрощаться перед отъездом, я с удовольствием обнаружил, что и там дела идут в гору, судя по его предложению прогуляться и взглянуть на новый катер, который он собрался покупать.