— Не сегодня. Ты же знаешь, по вечерам я всегда в дурном настроении — да и тебе не стоит дважды в день проделывать такой долгий путь. Отправляйся — и удачного тебе вечера.

— Вызвать сиделку?

— Я сейчас сам ее вызову.

Однако он с этим не спешил и после ухода Мэри остался стоять на том же месте у окна. Он понимал, что терпение ее небеспредельно и что возродившаяся было любовь теперь угасает вновь. Случившееся с ним несчастье сыграло роль временной дамбы, лишь ненадолго задержавшей разрушительный потоп, который начал назревать несколько месяцев назад.

Когда в шесть вечера, как обычно, начались сильные боли, сиделка дала ему препарат с содержанием кодеина, после чего смешала коктейль и заказала ужин — один из тех плотных ужинов, которые он очень тяжело переваривал с той поры, как оказался заключен в свой индивидуальный гипсовый бункер. На этом дежурство сиделки закончилось, и она на четыре часа оставила его в одиночестве. То есть наедине с Мэри и французом.

С французом он никогда не встречался и знал лишь его имя, но Мэри однажды мимоходом заметила: «Жорис во многом похож на тебя, только не вполне сформировавшийся — несколько инфантильный».

После тех ее слов воображаемое общение с Мэри и французом в долгие периоды между семью и одиннадцатью вечера становилось для него день ото дня все более мучительным. Он с ними беседовал, катался на автомобиле, посещал кинотеатры и разные вечеринки — иногда в компании призрачной жены Жориса, что было довольно слабым утешением. Он также находился рядом, когда они занимались любовью, но и это было еще терпимо, поскольку он мог их видеть и слышать. Хуже было, когда они как бы ускользали и скрывались, — и в такие минуты его живот конвульсивно сжимался под гипсовым панцирем. Так случалось, например, когда ему виделся француз, приходящий в гости к Мэри, и на этом видение обрывалось. Он страдал от неизвестности, от невозможности выяснить, каковы в действительности их отношения.

— Я сказала ему, что люблю тебя, — говорила Мэри, и он ей верил. — Я сказала, что никогда не смогу полюбить никого, кроме тебя.

И все же он не мог представить себе чувства Мэри, когда она ожидала Жориса в своей квартире. Он не мог угадать ее действия после того, как она попрощается с ним у двери: закроет ее и отвернется с облегчением или же пройдется туда-сюда по гостиной, а потом сядет, раскроет книгу, но тут же опустит ее на колени и рассеянно уставится в потолок. Или же ее телефон зазвонит снова — еще для одного пожелания спокойной ночи.

Подобные мысли ничуть не беспокоили его в первые два месяца после их расставания, когда он еще был здоров и крепко стоял на ногах.

В половине девятого он снял трубку и набрал ее номер — линия оказалась занята и не освободилась при следующей попытке четверть часа спустя. В девять звонок не прошел из-за сбоя на станции; в четверть десятого никто не взял трубку, а в половине десятого ее телефон снова был занят. Мартин поднялся с постели, кое-как натянул брюки, а рубашку и пальто смог надеть только с помощью вызванного коридорного.

— Проводить вас, мистер Харрис? — спросил тот.

— Нет, спасибо. Скажи таксисту, что я уже спускаюсь.

Коридорный ушел, а он направился в ванную комнату, зацепил ногой низкий порог и, неловко опершись на здоровую руку, ударился головой об умывальник. Рассечение было несильным; он заклеил ранку пластырем, оглядел себя в зеркале — на редкость нелепый вид, — вернулся к телефону и в последний раз набрал номер Мэри. Ответа не последовало. После этого он покинул отель — не потому, что так уж хотел навестить Мэри; просто он испытывал потребность куда-нибудь переместиться, сменить обстановку, и никакое другое место ему не пришло в голову.

В половине одиннадцатого Мэри, уже в ночной рубашке, ответила на телефонный звонок:

— Спасибо за беспокойство, Жорис, но, сказать по правде, у меня ужасно болит голова. Я ложусь спать.

— Мэри, послушай, — настаивал Жорис. — Так вышло, что у Марианны тоже разболелась голова и она уже легла. Это последний вечер, когда мы сможем увидеться наедине. Между прочим, ты как-то хвасталась, что у тебя никогда не болит голова.

Мэри засмеялась:

— Так и есть. Но я очень устала.

— Обещаю, что пробуду у тебя не более получаса — слово чести. Я здесь рядом, на углу.

— Нет, — сказала она, и легкий налет раздражения добавил отказу категоричности. — Если хочешь, завтра мы можем вместе позавтракать или пообедать, а сейчас я отправляюсь в постель.

Ее прервал звук снаружи — что-то массивное привалилось к двери квартиры, а затем раздались три отрывистых, нетвердых звонка.

— Там кто-то пришел, перезвони мне утром, — сказала она, быстро положила трубку и накинула халат. — Кто там? — осторожно спросила она, подойдя к двери.

Вместо ответа, послышался звук оседающего на пол тела.

— Кто это?

Снаружи донесся тяжкий стон, и она испуганно попятилась. Высоко в двери имелось маленькое окошко со ставнем наподобие тех, через которые нелегально продавалось спиртное во времена «сухого закона». Уверившись что стонавший — кто бы он ни был, пьяный либо раненый, — распростерт на полу, Мэри привстала на цыпочки, открыла окошко и выглянула в коридор. С этой позиции ей удалось разглядеть лишь чью-то окровавленную руку, и она поспешно захлопнула ставень. Еще через минуту, оправившись от испуга, она выглянула снова.

На сей раз она заметила нечто знакомое, хотя впоследствии не могла вспомнить, что именно показалось ей таковым — то ли сама по себе кисть руки, то ли краешек гипса над ней, — но этого оказалось достаточно для того, чтобы она сразу же открыла дверь и склонилась над Мартином.

— Вызови доктора, — прошептал он. — Я упал с лестницы.

Глаза его закрылись, а она бросилась к телефону.

Его лечащий врач прибыл одновременно с бригадой «скорой помощи». В случившемся не было ничего необычного — просто маленький триумф невезения. На первом же лестничном пролете, который он взялся преодолеть за восемь недель после травмы, Мартин оступился и машинально попробовал удержать равновесие с помощью ни на что не годной загипсованной руки, после чего уже в падении развернулся и ободрал здоровую руку о перила. Затем он еще пять минут ползком взбирался по лестнице до ее двери.

Мэри хотела воскликнуть: «Почему? Почему?» — но отвечать все равно было некому. Мартин пришел в сознание в тот момент, когда его перемещали на носилки, чтобы везти в больницу, гипсовать новые переломы и начинать все сначала. Заметив Мэри, он быстро произнес:

— Не приезжай ко мне больше. Я не хочу, чтобы кто-то был рядом, когда… когда… Поклянись, что не приедешь.

Ортопед обещал позвонить ей в течение часа. И когда через пять минут раздался звонок, Мэри — все еще как оглушенная — подняла трубку в уверенности, что это новости от него.

— Я сейчас не могу говорить, Жорис, — ответила она, опознав голос. — Только что случилось страшное несчастье…

— Может, нужна моя помощь?

— Нет, все уже позади. Пострадал мой муж…

И тут Мэри осознала, что ей сейчас необходимо чем-то занять себя, как-то скрасить одинокое ожидание звонка от врача.

— Поднимайся ко мне, — сказала она. — Если потребуется, ты отвезешь меня в больницу.

До его прихода она оставалась сидеть у телефона — и вскочила на ноги, услышав звонок в дверь.

— Почему? Почему? — наконец произнесла она сквозь рыдания. — Я ведь была готова приехать к нему в отель сегодня вечером, но он этого не захотел.

— Он не был пьян?

— Нет, он практически не пьет. Пожалуйста, подожди здесь, пока я не оденусь и не приведу себя в порядок.

Полчаса спустя из больницы сообщили, что вывихнутое плечо Мартина вправлено и наложен гипс; теперь он под наркозом и проспит до утра. Жорис Деглен был чрезвычайно заботлив, уложил ее на диван, подсунул под спину подушку и умудрялся каждый раз по-новому отвечать на ее непрестанные «почему?» — у Мартина случилось помутнение рассудка, он страдал от одиночества и т. д., а в какой-то момент высказал правду, о которой догадывался с самого начала: Мартин просто-напросто ревновал.