Прошла беда; Крестьянин встал, И он же Батрака ругает.

Опешил бедный мой Степан.

«Помилуй, – говорит, – за что?» – «За что, болван!

Чему обрадовался сдуру?

Знай колет: всю испортил шкуру!»

1815

XX. Обоз

С горшками шёл Обоз,

И надобно с крутой горы спускаться, Вот, на горе других оставя дожидаться, Хозяин стал сводить легонько первый воз.

Конь добрый на крестце почти его понёс, Катиться возу не давая;

А лошадь сверху, молодая,

Ругает бедного коня за каждый шаг: «Ай, конь хвалёный, то-то диво!

Смотрите: лепится, как рак;

Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво!

Смелее! Вот толчок опять.

А тут бы влево лишь принять.

Какой осёл! Добро бы было в гору Или в ночную пору, — А то и под гору, и днём!

Смотреть, так выйдешь из терпенья!

Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья!

Гляди-тко нас, как мы махнём!

Не бойсь, минуты не потратим,

И возик свой мы не свезём, а скатим!»

Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь, Тронулася лошадка с возом в путь; Но только под гору она перевалилась, Воз начал напирать, телега раскатилась; Коня толкает взад, коня кидает вбок; Пустился конь со всех четырёх ног На славу;

По камням, рытвинам, пошли толчки, Скачки,

Левей, левей, и с возом – бух в канаву!

Прощай, хозяйские горшки!

Как в людях многие имеют слабость ту же: Всё кажется в другом ошибкой нам; А примешься за дело сам,

Так напроказишь вдвое хуже. [49]

1812

XXI. Воронёнок

Орёл

Из-под небес на стадо налетел

И выхватил ягнёнка,

А Ворон молодой вблизи на то смотрел.

Взманило это Воронёнка,

Да только думает он так: «Уж брать так брать, А то и когти что марать!

Бывают и орлы, как видно, плоховаты.

Ну, только ль в стаде что ягняты?

Вот я как захочу

Да налечу,

Так царский подлинно кусочек подхвачу!»

Тут Ворон поднялся над стадом, Окинул стадо жадным взглядом:

Из множества ягнят, баранов и овец Высматривал, сличал и выбрал, наконец, Барана, да какого?

Прежирного, прематерого,

Который доброму б и волку был в подъём.

Изладясь, на него спустился

И в шерсть ему, что силы есть, вцепился.

Тогда-то он узнал, что добычь не по нём.

Что хуже и всего, так на баране том Тулуп такой был прекосматый,

Густой, всклокоченный, хохлатый, Что из него когтей не вытеребил вон Затейник наш крылатый

И кончил подвиг тем, что сам попал в полон.

С барана пастухи его чинненько сняли; А чтобы он не мог летать,

Ему все крылья окорнали

И детям отдали играть.

Нередко у людей то ж самое бывает, Коль мелкий плут

Большому плуту подражает:

Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют. [50]

1811

XXII. Слон на воеводстве

Кто знатен и силён,

Да не умён,

Так худо, ежели и с добрым сердцем он.

На воеводство был в лесу посажен Слон.

Хоть, кажется, слонов и умная порода, Однако же в семье не без урода: Наш Воевода

В родню был толст,

Да не в родню был прост;

А с умыслу он мухи не обидит.

Вот добрый Воевода видит —

Вступило от овец прошение в Приказ [51] : «Что волки-де совсем сдирают кожу с нас».

«О плуты! – Слон кричит, – какое преступлен!

Кто грабить дал вам позволенье?»

А волки говорят: «Помилуй, наш отец!

Не ты ль нам к зи?ме на тулупы Позволил лёгонький оброк собрать с овец?

А что они кричат, так овцы глупы: Всего-то придет с них с сестры по шкурке снять; Да и того им жаль отдать».

«Ну, то-то ж, – говорит им Слон, – смотрите!

Неправды я не потерплю ни в ком: По шкурке, так и быть, возьмите; А больше их не троньте волоском».

1808

XXIII. Осёл и Соловей

Осёл увидел Соловья

И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!

Ты, сказывают, петь великий мастерище.

Хотел бы очень я

Сам посудить, твоё услышав пенье, Велико ль подлинно твоё уменье?»

Тут Соловей являть своё искусство стал: Защёлкал, засвистал

На тысячу ладов, тянул, переливался; То нежно он ослабевал

И томной вдалеке свирелью отдавался, То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.

Внимало всё тогда

Любимцу и певцу Авроры [52] :

Затихли ветерки, замолкли птичек хоры, И прилегли стада.

Чуть-чуть дыша, пастух им любовался И только иногда,

Внимая Соловью, пастушке улыбался.

Скончал певец. Осёл, уставясь в землю лбом: «Изрядно, – говорит, – сказать неложно, Тебя без скуки слушать можно;

А жаль, что незнаком

Ты с нашим петухом;

Ещё б ты боле навострился,

Когда бы у него немножко поучился».

Услыша суд такой, мой бедный Соловей Вспорхнул и – полетел за тридевять полей.

Избави, бог, и нас от этаких судей. [53]

1811

Книга третья

I. Откупщик и Сапожник

Богатый Откупщик в хоромах пышных жил, Ел сладко, вкусно пил;

По всякий день давал пиры, банкеты, Сокровищ у него нет сметы.

В дому сластей и вин, чего ни пожелай: Всего с избытком, через край.

И, словом, кажется, в его хоромах рай.

Одним лишь Откупщик страдает,

Что он не досыпает.

Уж божьего ль боится он суда,

Иль просто трусит разориться:

Да только всё ему не крепко как-то спится.

А сверх того, хоть иногда

Он вздремлет на заре, так новая беда: Бог дал ему певца соседа.

С ним из окна в окно жил в хижине бедняк Сапожник, но такой певун и весельчак, Что с утренней зари и до обеда, С обеда до ночи без умолку поёт И богачу заснуть никак он не даёт.

Как быть и как с соседом сладить, Чтоб от пенья? его отвадить?

Велеть молчать: так власти нет; Просил: так просьба не берёт.

Придумал, наконец, и за соседом шлёт.

Пришёл сосед.

«Приятель дорогой, здорово!»

«Челом вам бьём за ласковое слово».

«Ну, что, брат, каково делишки, Клим, идут?»

(В ком нужда, уж того мы знаем, как зовут.

«Делишки, барин? Да не худо!»

«Так от того-то ты так весел, так поёшь?

Ты, стало, счастливо живёшь?»

«На бога грех роптать, и что ж за чудо?

Работою завален я всегда;

Хозяйка у меня добра и молода: А с доброю женой, кто этого не знает, Живётся как-то веселей». — «И деньги есть?» – «Ну, нет, хоть лишних не бывает, Зато нет лишних и затей».

«Итак, мой друг, ты быть богаче не желаешь?»

«Я этого не говорю;

Хоть бога и за то, что есть, благодарю; Но сам ты, барин, знаешь,

Что человек, пока живёт,

Всё хочет более: таков уж здешний свет.

Я чай, ведь и тебе твоих сокровищ мало, И мне бы быть богатей не мешало».

«Ты дело говоришь, дружок:

Хоть при богатстве нам есть также неприятства, Хоть говорят, что бедность не порок, Но всё уж коль терпеть, так лучше от богатства, Возьми же: вот тебе рублёвиков мешок: Ты мне за правду полюбился.

Поди: дай бог, чтоб ты с моей руки разжился.

Смотри, лишь промотать сих денег не моги И к нужде их ты береги!

Пять сот рублей тут верным счётом.

Прощай!» Сапожник мой,

Схватя мешок, скорей домой

Не бе?гом, лётом;

Примчал гостинец под полой;

И той же ночи в подземелье

Зарыл мешок – и с ним своё веселье!

Не только песен нет, куда девался сон (Узнал бессонницу и он!);

Всё подозрительно, и всё его тревожит: Чуть ночью кошка заскребёт,

Ему уж кажется, что вор к нему идёт: Похолодеет весь, и ухо он приложит.

Ну, словом, жизнь пошла, хоть кинуться в реку.

Сапожник бился, бился

И, наконец, за ум хватился:

Бежит с мешком к Откупщику

И говорит: «Спасибо на приятстве, Вот твой мешок, возьми его назад: Я до него не знал, как худо спят.

Живи ты при своём богатстве:

А мне, за песни и за сон,

Не надобен ни миллион». [54]