Неужто лень

Над кошельком ещё провесть хоть день!

Вот на дом у меня, на экипаж, на дачу; Но если накупить могу я деревень, Не глупо ли, когда случай к тому утрачу?

Так, удержу чудесный кошелёк:

Уж так и быть, ещё я поговею

Один денёк,

А, впрочем, ведь пожить всегда успею».

Но что ж? Проходит день, неделя, месяц, год — Бедняк мой потерял давно в червонцах счёт; Меж тем он скудно ест и скудно пьёт; Но чуть лишь день, а он опять за ту ж работу.

День кончится, и, по его расчёту, Ему всегда чего-нибудь недостаёт.

Лишь кошелёк нести сберется,

То сердце у него сожмётся;

Придёт к реке, – воротится опять.

«Как можно, – говорит, – от кошелька отстать, Когда мне золото рекою са?мо льётся?»

И, наконец, Бедняк мой поседел, Бедняк мой похудел;

Как золото его, Бедняк мой пожелтел.

Уж и о пышности он боле не смекает: Он стал и слаб и хил; здоровье и покой — Утратил всё; но всё дрожащею рукой Из кошелька червонцы вон таскает.

Таскал, таскал… и чем же кончил он?

На лавке, где своим богатством любовался, На той же лавке он скончался,

Досчитывая свой девятый миллион.

1828

X. Булат

Булатной сабли острый клинок

Заброшен был в железный хлам;

С ним вместе вынесен на рынок

И мужику задаром продан там.

У мужика затеи не велики:

Он отыскал тотчас в Булате прок.

Мужик мой насадил на клинок черенок И стал Булатом драть в лесу на лапти лыки, А дома, за?просто, лучину им щепать; То ветви у плетня, то сучья обрубать Или обтёсывать тычины к огороду.

Ну так, что не прошло и году,

Как мой Булат в зубцах и в ржавчине кругом.

И дети ездят уж на нём

Верхом.

Вот ёж, в избе под лавкой лёжа, Куда и клинок брошен был,

Однажды так Булату говорил:

«Скажи, на что вся жизнь твоя похожа?

И если про Булат

Так много громкого неложно говорят, Не стыдно ли тебе щепать лучину Или обтёсывать тычину,

И, наконец, игрушкой быть ребят?»

«В руках бы воина врагам я был ужасен, — Булат ответствует, – а здесь мой дар напрасен; Так, низким лишь трудом я занят здесь в дому: Но разве я свободен?

Нет, стыдно-то не мне, а стыдно лишь тому, Кто не умел понять, к чему я годен». [151]

1829-1830

XI. Купец

«Поди-ка, брат Андрей!

Куда ты там запал? Поди сюда, скорей, Да подивуйся дяде!

Торгуй по-моему, так будешь не в накладе, — Так в лавке говорил племяннику Купец. — Ты знаешь польского сукна конец, Который у меня так долго залежался, Затем, что он и стар, и подмочен, и гнил: Ведь это я сукно за английское сбыл!

Вот, видишь, сей лишь час взял за него сотняжку: Бог олушка послал». — «Всё это, дядя, так, – племянник отвечал, — Да в олухи-то, я не знаю, кто попал: Вглядись-ко: ты ведь взял фальшивую бумажку».

Обманут! Обманул Купец: в том дива нет; Но если кто на свет

Повыше лавок взглянет, —

Увидит, что и там на ту же стать идёт; Почти у всех во всём один расчёт: Кого кто лучше проведёт

И кто кого хитрей обманет.

1829-1830

XII. Пушки и Паруса

На корабле у Пушек с Парусами

Восстала страшная вражда.

Вот, Пушки, выставясь из бортов вон носами, Роптали так пред небесами:

«О боги! видано ль когда,

Чтобы ничтожное холстинное творенье Равняться в пользах нам имело дерзновенье?

Что делают они во весь наш трудный путь?

Лишь только ветер станет дуть, Они, надув спесиво грудь,

Как будто важного какого сану, Несутся гоголем по Океану

И только чванятся; а мы – громим в боях!

Не нами ль царствует корабль наш на морях!

Не мы ль несём с собой повсюду смерть и страх?

Нет, не хотим жить боле с Парусами; Со всеми мы без них управимся и сами; Лети же, помоги, могущий нам Борей [152] , И изорви в клочки их поскорей!»

Борей послушался – летит, дохнул, и вскоре Насупилось и почернело море;

Покрылись тучею тяжёлой небеса; Валы вздымаются и рушатся, как горы; Гром оглушает слух; слепит блеск молний взоры; Борей ревёт и рвёт в лоскутья Паруса.

Не стало их, утихла непогода;

Но что ж? Корабль без Парусов

Игрушкой стал и ветров и валов, И носится он в море, как колода; А в первой встрече со врагом,

Который вдоль его всем бортом страшно грянул, Корабль мой недвижим: стал скоро решетом, И с Пушками, как ключ, он ко дну канул.

Держава всякая сильна,

Когда устроены в ней все премудро части: Оружием – врагам она грозна,

А паруса – гражданские в ней власти.

1827

XIII. Осёл

Был у Крестьянина Осёл.

И так себя, казалось, смирно вёл, Что мужику нельзя им было нахвалиться; А чтобы он в лесу пропасть не мог — На шею прицепил мужик ему звонок.

Надулся мой Осёл: стал важничать, гордиться (Про ордена, конечно, он слыхал), И думает, теперь большой он барин стал; Но вышел новый чин Ослу, бедняжке, боком (То может не одним Ослам служить уроком).

Сказать вам должно наперёд:

В Осле не много чести было;

Но до звонка ему всё счастливо сходило: Зайдёт ли в рожь, в овёс иль в огород, — Наестся дo?сыта и выйдет тихомолком.

Теперь пошло иным всё толком:

Куда ни сунется мой знатный господин, Без умолку звенит на шее новый чин.

Глядят: хозяин, взяв дубину,

Гоняет то со ржи, то с гряд мою скотину; А там сосед, в овсе услыша звук звонка, Ослу колом ворочает бока.

Ну, так что бедный наш вельможа До осени зачах,

И кости у Осла остались лишь да кожа.

И у людей в чинах

С плутами та ж беда: пока чин мал и беден, То плут не так ещё приметен;

Но важный чин на плуте, как звонок: Звук от него и громок и далёк. [153]

1829-1830

XIV. Мирон

Жил в городе богач, по имени Мирон [154] .

Я имя вставил здесь не с тем, чтоб стих наполнить; Нет, этаких людей не худо имя помнить.

На богача кричат со всех сторон Соседи; а едва ль соседи и не правы, Что будто у него в шкатулке миллион — А бедным никогда не даст копейки он.

Кому не хочется нажить хорошей славы?

Чтоб толкам о себе другой дать оборот, Мирон мой распустил в народ,

Что нищих впредь кормить он будет по субботам.

И подлинно, кто ни придёт к воротам — Они не заперты никак.

«Ахти! – подумают, – бедняжка разорился!»

Не бойтесь, скряга умудрился:

В субботу с цепи он спускает злых собак; И нищему не то чтоб пить иль наедаться, — Дай бог здоровому с двора убраться.

Меж тем Мирон пошёл едва не во святых.

Все говорят: «Нельзя Мирону надивиться; Жаль только, что собак таких он держит злых И трудно до него добиться:

А то он рад последним поделиться».

Видать случалось часто мне,

Как доступ не лёгок в высокие палаты; Да только всё собаки виноваты — Мироны ж сами в стороне.

1829-1830

XV. Крестьянин и Лисица

Лиса Крестьянину однажды говорила: «Скажи, кум милый мой,

Чем лошадь от тебя так дружбу заслужила, Что, вижу я, она всегда с тобой?

В довольстве держишь ты её и в холе; В дорогу ль – с нею ты, и часто с нею в поле; А ведь из всех зверей

Едва ль она не всех глупей». — «Эх, кумушка, не в разуме тут сила! — Крестьянин отвечал. – Всё это суета.

Цель у меня совсем не та:

Мне нужно, чтоб она меня возила, Да чтобы слушалась кнута».

1811

XVI. Собака и Лошадь

У одного крестьянина служа,

Собака с Лошадью считаться как-то стали.

«Вот, – говорит Барбос, – большая госпожа!

По мне хоть бы тебя совсем с двора согнали.

Велика вещь возить или пахать!

Об удальстве твоём другого не слыхать: И можно ли тебе равняться в чём со мною?

Ни днём, ни ночью я не ведаю покою: Днём стадо под моим надзором на лугу, А ночью дом я стерегу».

«Конечно, – Лошадь отвечала, — Твоя правдива речь;