Над пропастью она махнула —

И стала супротив на каменной скале.

Мой Лев остановился.

На эту пору друг его вблизи случился: Друг этот был – Лиса.

«Как! – говорит она, – с твоим проворством, силой Ужели ты уступишь Серне хилой!

Лишь пожелай, тебе возможны чудеса: Хоть пропасть широка, но если ты захочешь, То, верно, перескочишь.

Поверь же совести и дружбе ты моей: Не стала бы твоих отваживать я дней, Когда б не знала

И крепости и лёгкости твоей».

Тут кровь во Льве вскипела, заиграла; Он бросился со всех четырёх ног; Однако ж пропасти перескочить не мог: Стремглав слетел и – до смерти убился.

А что ж его сердечный друг?

Он потихохоньку в овраг спустился И, видя, что уж Льву ни лести, ни услуг Не надо боле,

Он, на просторе и на воле,

Справлять поминки другу стал,

И в месяц до костей он друга оглодал.

1829-1830

III. Крестьянин и Лошадь

Крестьянин засевал овёс;

То видя, Лошадь молодая

Так про себя ворчала, рассуждая: «За делом столько он овса сюда принёс!

Вот, говорят, что люди нас умнее.

Что может быть безумней и смешнее, Как поле целое изрыть,

Чтоб после рассорить

На нём овёс свой попустому?

Стравил бы он его иль мне, или гнедому; Хоть курам бы его он вздумал разбросать, Всё было б более похоже то на стать; Хоть спрятал бы его: я видела б в том скупость; А попусту бросать! Нет, это просто глупость».

Вот к осени меж; тем овёс тот убран был, И наш Крестьянин им того ж Коня кормил.

Читатель! Верно, нет сомненья, Что не одобришь ты конева рассужденья; Но с самой древности, в наш даже век, Не так ли дерзко человек

О воле судит Провиденья,

В безумной слепоте своей,

Не ведая его ни цели, ни путей?

IV. Белка

У Льва служила Белка.

Не знаю, как и чем; но дело только в том, Что служба Белкина угодна перед Львом; А угодить на Льва, конечно, не безделка.

За то обещан ей орехов целый воз.

Обещан – между тем всё время улетает; А Белочка моя нередко голодает И скалит перед Львом зубки свои сквозь слёз.

Посмотрит: по лесу то там, то сям мелькают Её подружки в вышине:

Она лишь глазками моргает, а оне Орешки знай себе щелкают да щелкают.

Но наша Белочка к орешнику лишь шаг, Глядит – нельзя никак:

На службу Льву её то кличут, то толкают.

Вот Белка, наконец, уж стала и стара И Льву наскучила: в отставку ей пора.

Отставку Белке дали,

И точно, целый воз орехов ей прислали.

Орехи славные, каких не видел свет; Все на отбор: орех к ореху – чудо!

Одно лишь только худо —

Давно зубов у Белки нет. [148]

1829-1830

V. Щука

На Щуку подан в суд донос,

Что от неё житья в пруде не стало; Улик представлен целый воз,

И виноватую, как надлежало,

На суд в большой лохани принесли.

Судьи, невдалеке сбирались;

На ближнем их лугу пасли;

Однако ж имена в архиве их остались: То были два Осла,

Две Клячи старые, да два иль три Козла; Для должного ж в порядке дел надзора Им придана была Лиса за Прокурора.

И слух между народа шёл,

Что Щука Лисыньке снабжала рыбный стол; Со всем тем, не было в судьях лицеприязни, И то, сказать, что Щукиных проказ Удобства не было закрыть на этот раз.

Так делать нечего: пришло писать указ, Чтоб виноватую предать позорной казни И, в страх другим, повесить на суку.

«Почтенные судьи! – Лиса тут приступила. — Повесить мало, я б ей казнь определила, Какой не видано у нас здесь на веку: Чтоб было впредь плутам и страшно и опасно — Так утопить её в реке». – «Прекрасно!» — Кричат судьи. На том решили все согласно, И Щуку бросили – в реку! [149]

1829-1830

VI. Кукушка и Орёл

Орёл пожаловал Кукушку в Соловьи.

Кукушка, в новом чине,

Усевшись важно на осине,

Таланты в музыке свои

Выказывать пустилась;

Глядит – все прочь летят,

Одни смеются ей, а те её бранят.

Моя Кукушка огорчилась,

И с жалобой на птиц к Орлу спешит она.

«Помилуй! – говорит, – по твоему веленью Я Соловьём в лесу здесь названа; А моему смеяться смеют пенью!»

«Мой друг! – Орёл в ответ, – я царь, но я не бог.

Нельзя мне от беды твоей тебя избавить.

Кукушку Соловьём честить я мог заставить; Но сделать Соловьём Кукушки я не мог».

1829-1830

VII. Бритвы

С знакомцем съехавшись однажды я в дороге, С ним вместе на одном ночлеге ночевал.

Поутру, чуть лишь я глаза продрал, И что же узнаю? – Приятель мой в тревоге: Вчера заснули мы меж шуток, без забот; Теперь я слушаю – приятель стал не тот.

То вскрикнет он, то охнет, то вздохнёт.

«Что сделалось с тобой, мой милый?.. Я надеюсь, Не болен ты». – «Ох! ничего: я бреюсь».

«Как! только?» Тут я встал – гляжу: проказник мой У зеркала сквозь слез так кисло морщит рожу.

Как будто бы с него содрать сбирались кожу.

Узнавши, наконец, вину беды такой, «Что дива? – я сказал, – ты сам себя тиранишь.

Пожалуй, посмотри:

Ведь у тебя не Бритвы – косари; Не бриться – мучиться ты только с ними станешь».

«Ох, братец, признаюсь,

Что Бритвы очень тупы!

Как этого не знать? Ведь мы не так уж глупы; Да острыми-то я порезаться боюсь».

«А я, мой друг, тебя уверить смею, Что Бритвою тупой изрежешься скорей, А острою обреешься верней:

Умей владеть лишь ею».

Вам пояснить рассказ мой я готов: Не так ли многие, хоть стыдно им признаться, С умом людей – боятся

И терпят при себе охотней дураков? [150]

1828

VIII. Сокол и Червяк

В вершине дерева, за ветку уцепясь, Червяк на ней качался.

Над Червяком Сокол, по воздуху носясь, Так с высоты шутил и издевался: «Каких ты, бедненький, трудов не перенёс!

Что ж прибыли, что ты высоко так заполз?

Какая у тебя и воля и свобода?

И с веткой гнёшься ты, куда велит погода». — «Тебе шутить легко, —

Червяк ответствует, – летая высоко, Затем, что крыльями и силен ты, и крепок; Но мне судьба дала достоинства не те: Я здесь, на высоте,

Тем только и держусь, что я, по счастью, цепок!»

1829-1830

IX. Бедный Богач

Ну стоит ли богатым быть,

Чтоб вкусно никогда ни съесть, ни спить И только деньги лишь копить?

Да и на что? Умрём, ведь всё оставим.

Мы только лишь себя и мучим и бесславим.

Нет, если б мне далось богатство на удел, Не только бы рубля, я б тысяч не жалел, Чтоб жить роскошно, пышно,

И о моих пирах далёко б было слышно; Я даже делал бы добро другим,

А богачей скупых на муку жизнь похожа. — Так рассуждал Бедняк с собой самим, В лачужке низменной, на голой лавке лёжа; Как вдруг к нему сквозь щёлочку пролез, Кто говорит – колдун, кто говорит – что бес, Последнее едва ли не вернее:

Из дела будет то виднее.

Предстал – и начал так: «Ты хочешь быть богат, Я слышал, для чего; служить я другу рад.

Вот кошелёк тебе: червонец в нём, не боле; Но вынешь лишь один, уж там готов другой.

Итак, приятель мой,

Разбогатеть теперь в твоей лишь воле.

Возьми ж – и из него без счёту вынимай, Доколе будешь ты доволен;

Но только знай:

Истратить одного червонца ты не волен, Пока в реку не бросишь кошелька».

Сказал – и с кошельком оставил Бедняка.

Бедняк от радости едва не помешался; Но лишь опомнился, за кошелёк принялся.

И чтo? ж? – Чуть верится ему, что то не сой: Едва червонец вынет он,

Уж в кошельке другой червонец шевелится.

«Ах, пусть лишь до утра мне счастие продлится! — Бедняк мой говорит. —

Червонцев я себе повытаскаю груду; Так завтра же богат я буду — И заживу, как сибарит».

Однако ж поутру он думает другое.

«То правда, – говорит, – теперь я стал богат; Да кто ж добру не рад!

И почему бы мне не быть богаче вдвое?