Меж тем как я из кожи рвусь напрасно?

Чем служишь ты?» – «Чем служишь! Вот прекрасно! — С насмешкой отвечал Жужу. —

На задних лапках я хожу».

Как счастье многие находят

Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят! [140]

1821-1823

XXIII. Кошка и Соловей

Поймала Кошка Соловья,

В бедняжку когти запустила

И, ласково его сжимая, говорила: «Соловушка, душа моя!

Я слышу, что тебя везде за песни славят И с лучшими певцами рядом ставят.

Мне говорит лиса-кума,

Что голос у тебя так звонок и чудесен, Что от твоих прелестных песен

Все пастухи, пастушки – без ума.

Хотела б очень я сама

Тебя послушать.

Не трепещися так; не будь, мой друг, упрям; Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать, Лишь спой мне что-нибудь: тебе я волю дам, И отпущу гулять по рощам и лесам.

В любви я к музыке тебе не уступаю.

И часто, про себя мурлыча, засыпаю».

Меж тем мой бедный Соловей

Едва-едва дышал в когтях у ней.

«Ну, что же? – продолжает Кошка, — Пропой, дружок, хотя немножко».

Но наш певец не пел, а только что пищал.

«Так этим-то леса ты восхищал! — С насмешкою она спросила. —

Где ж эта чистота и сила,

О коих все без умолку твердят?

Мне скучен писк такой и от моих котят.

Нет, вижу, что в пенье ты вовсе не искусен: Всё без начала, без конца.

Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен!»

И съела бедного певца —

До крошки.

Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою?

Худые песни Соловью

В когтях у Кошки. [141]

1821-1823

XXIV. Рыбья пляска

От жалоб на судей,

На сильных и на богачей

Лев, вышед из терпенья,

Пустился сам свои осматривать владенья.

Он идёт, а Мужик, расклавши огонёк, Наудя рыб, изжарить их сбирался.

Бедняжки прыгали от жару кто как мог; Всяк, видя близкий свой конец, метался.

На Мужика разинув зев,

«Кто ты? что делаешь?» – спросил сердито Лев.

«Всесильный царь! – сказал Мужик, оторопев, — Я старостою здесь над водяным народом; А это старшины, все жители воды; Мы собрались сюды

Поздравить здесь тебя с твоим приходом». — «Ну, как они живут? Богат ли здешний край?»

«Великий, государь! Здесь не житьё им – рай.

Богам о том мы только и молились, Чтоб дни твои бесценные продлились».

(А рыбы между тем на сковородке бились.) «Да отчего же, – Лев спросил, – скажи ты мне, Они хвостами так и головами машут?» — «О мудрый царь! – Мужик ответствовал, – оне От радости, тебя увидя, пляшут».

Тут, старосту лизнув Лев милостиво в грудь, Ещё изволя раз на пляску их взглянуть, Отправился в дальнейший путь. [142]

1821-1823

XXV. Прихожанин

Есть люди: будь лишь им приятель, То первый ты у них и гений и писатель, Зато уже другой,

Как хочешь сладко пой,

Не только, чтоб от них похвал себе дождаться, В нём красоты они и чувствовать боятся.

Хоть, может быть, я тем немного досажу, Но вместо басни быль на это им скажу.

Во храме проповедник

(Он в красноречии Платона [143] был наследник) Прихожан поучал на добрые дела.

Речь сладкая, как мёд, из уст его текла.

В ней правда чистая, казалось, без искусства.

Как цепью золотой,

Возъемля к небесам все помыслы и чувства, Сей обличала мир, исполненный тщетой.

Душ пастырь кончил поученье;

Но всяк ему ещё внимал и, до небес Восхи?щенный, в сердечном умиленье Не чувствовал своих текущих слёз.

Когда ж из божьего миряне вышли дому, «Какой приятный дар! — Из слушателей тут сказал один другому, — Какая сладость, жар!

Как сильно он влечёт к добру сердца народа!

А у тебя, сосед, знать, чёрствая природа, Что на тебе слезинки не видать?

Иль ты не понимал?» – «Ну, как не понимать!

Да плакать мне какая стать:

Ведь я не здешнего прихода». [144]

1821-1823

XXVI. Ворона

Когда не хочешь быть смешон,

Держися звания, в котором ты рождён.

Простолюдин со знатью не роднися: И если карлой сотворён,

То в великаны не тянися,

А помни свой ты чаще рост,

Утыкавши себе павлиным перьем хвост, Ворона с Павами пошла гулять спесиво — И думает, что на неё

Родня и прежние приятели её

Все заглядятся, как на диво;

Что Павам всем она сестра

И что пришла её пора

Быть украшением Юнонина двора [145] .

Какой же вышел плод её высокомерья?

Что Павами она ощипана кругом, И что, бежав от них, едва не кувырком, Не говоря уж о чужом,

На ней и своего осталось мало перья.

Она было назад к своим; но те совсем Заклёванной Вороны не узнали,

Ворону вдосталь ощипали,

И кончились её затеи тем,

Что от Ворон она отстала,

А к Павам не пристала.

Я эту басенку вам былью поясню.

Матрёне, дочери купецкой, мысль припала, Чтоб в знатную войти родню.

Приданого за ней полмиллиона.

Вот выдали Матрёну за барона.

Что ж вышло? Новая родня ей колет глаз Попрёком, что она мещанкой родилась.

А старая за то, что к знатным приплелась: И сделалась моя Матрёна

Ни Пава, ни Ворона. [146]

1821-1823

XXVII. Пёстрые овцы

Лев пёстрых невзлюбил овец.

Их просто бы ему перевести не трудно; Но это было бы неправосудно — Он не на то в лесах носил венец, Чтоб подданных душить, но им давать расправу; А видеть пёструю овцу терпенья нет!

Как сбыть их и сберечь свою на свете славу?

И вот к себе зовет

Медведя он с Лисою на совет —

И им за тайну открывает,

Что видя пёструю овцу, он всякий раз Глазами целый день страдает

Я что придет ему совсем лишиться глаз, И, как такой беде помочь, совсем не знает.

«Всесильный Лев! – сказал, насупяся, Медведь, — На что тут много разговоров?

Вели без дальних сборов

Овец передушить. Кому о них жалеть?»

Лиса, увидевши, что Лев нахмурил брови, Смиренно говорит: «О царь! наш добрый царь!

Ты, верно, запретишь гнать эту бедну тварь — И не прольёшь невинной крови.

Осмелюсь я совет иной произнести: Дай повеленье ты луга им отвести, Где б был обильный корм для маток Я где бы поскакать, побегать для ягняток; А так как в пастухах у нас здесь недостаток, То прикажи овец волкам пасти.

Не знаю, как-то мне сдаётся,

Что род их сам собой переведётся.

А между тем пускай блаженствуют оне; И что б ни сделалось, ты будешь в стороне».

Лисицы мнение в совете силу взяло И так удачно в ход пошло, что, наконец, Не только пёстрых там овец — И гладких стало мало.

Какие ж у зверей пошли на это толки?

Что Лев бы и хорош, да всё злодеи волки. [147]

1821-1823

Книга восьмая

I. Лев состаревшийся

Могучий Лев, гроза лесов,

Постигнут старостью, лишился силы: Нет крепости в когтях, нет острых тех зубов, Чем наводил он ужас на врагов, И самого едва таскают ноги хилы.

А что всего больней,

Не только он теперь не страшен для зверей, Но всяк, за старые обиды Льва, в отмщенье, Наперерыв ему наносит оскорбленье: То гордый конь его копытом крепким бьёт, То зубом волк рванёт,

То острым рогом вол боднёт.

Лев бедный в горе толь великом, Сжав сердце, терпит всё и ждёт кончины злой.

Лишь изъявляя ропот свой

Глухим и томным рыком.

Как видит, что осёл туда ж, натужа грудь, Сбирается его лягнуть

И смотрит место лишь, где б было побольнее.

«О боги! – возопил, стеная, Лев тогда, — Чтоб не дожить до этого стыда, Пошлите лучше мне один конец скорее!

Как смерть моя ни зла:

Всё легче, чем терпеть обиды от осла».

1821-1823

II. Лев, Серна и Лиса

По дебрям гнался Лев за Серной; Уже её он настигал

И взором алчным пожирал

Обед себе в ней сытный, верный.

Спастись, казалось, ей нельзя никак: Дорогу обои?м пересекал овраг; Но Серна лёгкая все силы натянула — Подобно из лука стреле,