XVI. Крестьянин и Овца

Крестьянин пo?звал в суд Овцу; Он уголовное взвёл на бедняжку дело; Судья-Лиса: оно в минуту закипело.

Запрос ответчику, запрос истцу, Чтоб рассказать по пунктам и без крика: Как было дело, в чём улика?

Крестьянин говорит: «Такого-то числа, Поутру, у меня двух кур недосчитались: От них лишь косточки да пёрышки остались; А на дворе одна Овца была».

Овца же говорит: она всю ночь спала, И всех соседей в том в свидетели звала, Что никогда за ней не знали никакого Ни воровства,

Ни плутовства;

А сверх того, она совсем не ест мясного.

И приговор Лисы вот, от слова до слова: «Не принимать никак резонов от Овцы, Понеже хоронить концы

Все плуты, ведомо, искусны;

По справке ж явствует, что в сказанную ночь — Овца от кур не отлучалась прочь, А куры очень вкусны,

И случай был удобен ей;

То я сужу, по совести моей:

Нельзя, чтоб утерпела

И кур она не съела;

И вследствие того казнить Овцу.

И мясо в суд отдать, а шкуру взять истцу».

1821

XVII. Скупой

Какой-то домовой стерёг богатый клад, Зарытый под землёй; как вдруг ему наряд От демонского воеводы — Лететь за тридевять земель на многи годы.

А служба такова: хоть рад, или не рад, Исполнить должен повеленье.

Мой домовой в большом недоуменье, Как без себя сокровище сберечь?

Кому его стеречь?

Нанять смотрителя, построить кладовые: Расходы надобно большие;

Оставить так его, – так может клад пропасть; Нельзя ручаться ни за сутки;

И вырыть могут и украсть:

На деньги люди чутки.

Хлопочет, думает – и вздумал наконец.

Хозяин у него был скряга и скупец.

Дух, взяв сокровище, является к Скупому И говорит: «Хозяин дорогой!

Мне в дальние страны показан путь из дому; А я всегда доволен был тобой:

Так на прощанье, в знак приязни, Мои сокровища принять не откажись!

Пей, ешь, и веселись,

И трать их без боязни!

Когда же при?дет смерть твоя,

То твой один наследник я:

Вот всё моё условье;

А впрочем, да продлит судьба твоё здоровье!»

Сказал – и в путь. Прошёл десяток лет, другой.

Исправя службу, домовой

Летит домой

В отечески пределы.

Что ж видит? О восторг! Скупой с ключом в руке От голода издох на сундуке — И все червонцы целы.

Тут Дух опять свой клад

Себе присвоил

И был сердечно рад,

Что сторож для него ни денежки не стоил.

Когда у золота скупой не ест, не пьёт, — Не домовому ль он червонцы бережёт?

1821-1823

XVIII. Богач и Поэт

С великим Богачом Поэт затеял суд, И Зевса умолял он за себя вступиться.

Обоим велено на суд явиться.

Пришли: один и тощ и худ,

Едва одет, едва обут;

Другой весь в золоте и спесью весь раздут.

«Умилосердися, Олимпа самодержец!

Тучегонитель, громовержец! —

Кричит Поэт. – Чем я виновен пред тобой, Что с юности терплю Фортуны злой гоненье?

Ни ложки, ни угла: и всё моё именье В одном воображенье;

Меж тем, когда соперник мой,

Без выслуг, без ума, равно с твоим кумиром, В палатах окружён поклонников толпой, От роскоши и неги заплыл жиром». — «А это разве ничего,

Что в поздний век твоей достигнут лиры звуки? — Юпитер отвечал. – А про него

Не только правнуки, не будут помнить внуки.

Не сам ли славу ты в удел себе избрал?

Ему ж в пожизненность я блага мира дал.

Но верь, коль вещи бы он боле понимал, И если бы с его умом была возможность Почувствовать свою перед тобой ничтожность, — Он более б тебя на жребий свой роптал».

XIX. Волк и Мышонок

Из стада серый Волк

В лес овцу затащил, в укромный уголок, Уж разумеется, не в гости:

Овечку бедную обжора ободрал,

И так её он убирал,

Что на зубах хрустели кости.

Но как ни жаден был, а съесть всего не мог; Оставил к ужину запас и подле лёг Понежиться, вздохнуть от жирного обеда.

Вот близкого его соседа,

Мышонка, запахом пирушки привлекло.

Меж мхов и кочек он тихохонько подкрался, Схватил кусок мясца – и с ним скорей убрался К себе домой, в дупло.

Увидя похищенье,

Волк мой

По лесу поднял вой;

Кричит он: «Караул! разбой!

Держите вора! Разоренье:

Расхитили моё именье!»

Такое ж в городе я видел приключенье: У Климыча-судьи часишки вор стянул, И он кричит на вора: караул!

1821-1823

XX. Два мужика

«Здорово, кум Фаддей!» – «Здорово, кум Егор!»

«Ну, каково, приятель, поживаешь?»

«Ох, кум, беды моей, что вижу, ты не знаешь!

Бог посетил меня: я сжёг дотла свой двор И по миру пошёл с тех пор».

«Ка?к так? Плохая, кум, игрушка!»

«Да так! О рождестве была у нас пирушка; Я со свечой пошёл дать корму лошадям; Признаться, в голове шумело;

Я как-то заронил, насилу спасся сам; А двор и всё добро сгорело.

Ну, ты как?» – «Ох, Фаддей, худое дело!

И на меня прогневался, знать, бог: Ты видишь, я без ног;

Как сам остался жив, считаю, право, дивом.

Я тож о рождестве пошёл в ледник за пивом, И тоже чересчур, признаться, я хлебнул С друзьями полугару;

А чтоб в хмелю не сделать мне пожару, Так я свечу совсем задул:

Ан, бес меня впотьмах так с лестницы толкнул, Что сделал из меня совсем не человека, И вот я с той поры калека».

«Пеняйте на себя, друзья! —

Сказал им сват Степан. – Коль молвить правду, я Совсем не чту за чудо,

Что ты сожег свой двор, а ты на костылях: Для пьяного и со свечою худо;

Да вряд, не хуже ль и впотьмах».

1821-1823

XXI. Котёнок и Скворец

В каком-то доме был Скворец,

Плохой певец;

Зато уж филосo?ф презнатный,

И свёл с Котёнком дружбу он.

Котёнок был уж котик преизрядный, Но тих, и вежлив, и смирён.

Вот как-то был в столе Котёнок обделён.

Бедняжку голод мучит:

Задумчив бродит он, скучаючи постом; Поводит ласково хвостом

И жалобно мяучит.

А филосo?ф Котёнка учит

И говорит ему: «Мой друг, ты очень прост, Что терпишь добровольно пост;

А в клетке над носом твоим висит щеглёнок: Я вижу, ты прямой Котёнок». — «Но совесть…» – «Как ты мало знаешь свет!

Поверь, что это сущий бред

И слабых душ одни лишь предрассудки, А для больших умов – пустые только шутки!

На свете кто силён,

Тот делать всё волен.

Вот доказательства тебе и вот примеры».

Тут, выведя их на свои манеры, Он философию всю вычерпал до дна.

Котёнку натощак понравилась она: Он вытащил и съел щеглёнка.

Разлакомил кусок такой Котёнка, Хотя им голода он утолить не мог.

Однако же второй урок

С большим успехом слушал

И говорит Скворцу: «Спасибо, милый кум!

Наставил ты меня на ум».

И, клетку разломав, учителя он скушал.

1821-1823

XXII. Две собаки

Дворовый, верный пёс

Барбос,

Который барскую усердно службу нёс, Увидел старую свою знакомку,

Жужу, кудрявую болонку,

На мягкой пуховой подушке, на окне.

К ней ластяся, как будто бы к родне, Он, с умиленья, чуть не плачет, И под окном

Визжит, вертит хвостом

И скачет.

«Ну, что, Жужутка, как живёшь, С тех пор как господа тебя в хоромы взяли?

Ведь помнишь: на дворе мы часто голодали.

Какую службу ты несёшь?» —

«На счастье грех роптать, – Жужутка отвечает, — Мой господин во мне души не чает; Живу в довольстве и добре,

И ем и пью на серебре;

Резвлюся с барином; а ежели устану, Валяюсь по коврам и мягкому дивану.

Ты как живёшь?» – «Я, – отвечал Барбос, Хвост плетью спустя и свой повеся нос, — Живу, по-прежнему: терплю и холод И голод,

И, сберегаючи хозяйский дом,

Здесь под забором сплю и мокну под дождём; А если невпопад залаю,

То и побои принимаю.

Да чем же ты, Жужу, в случай попал, Бессилен бывши так и мал,