Уже смеркалось, и небо, перетянутое алыми и тёмно-синими вуалями было таким же безмятежным, по весеннему свежим, как и днём.
— Видите!.. — радуясь тому, что погода для дороги благоприятная, восклицал, указывая на это осербрившееся уже первыми звёздами небо, Ярослав. — А вы говорили — буря!..
Дубрав замер, прислушиваясь к чему-то, и проговорил:
— Уже скоро… Это опять она — Снежная колдунья… — он не договорил, продолжил своё стремительное движенье.
Эта небывалая по силе снежная буря навалилась на Дубрав и окрестности его в девять часов — как раз тогда, когда Дубрав и Ярослав подходили к постоялому двору «Дуб». Пришествие было так устрашающе, что некоторые женщины кричали: по небу двигалась всёпоглощающая черная стена, обмораживающий ветер бил, хлестал без всякой жалости; улицы завыли, завизжали, точно израненные, и вот уже несутся по ним, смертоносными, слепящими круговертями ворожа, плотные армии снежинок. И весь город, вдруг захлопнулся, накрепко заперся среди своих стен — и теперь разве что случайные тени, торопливо и, словно воры, прижимаясь к стенам — спешили к своим домам — выныривали неожиданно, и тут же растворялись в снеговых полчищах, представлялись призраками, а не живыми людьми; и весь-весь город — был уже не Дубградом, но каким-то совершенно незнакомым, далёким городом.
Вошли они в постоялый двор, где сразу бросилось к ним некое лицо, выспрашивая, будут ли они оставаться на ночь, и какой ужин им принести. Дубрав узнал у него, что никакой юноша с девушкой не заходили (во всяком случае — со внешностью Алёши и Оли), и тогда, уже в сильнейшей тревоги влетел в большую залу, где, немалое собрание люда сейчас оживлённо, и очень уютно (ведь крепкие стены защищали и от ветра, и от снега) — обсуждали неожиданную бурю, и всё больше склонялись к мнению, что без колдовства здесь не обошлось; и когда обратился к ним Дубрав, то многие из узнавших его повскакивали, и стали просить, чтобы он усмирил разбушевавшуюся стихию.
— Нет, северные ветры не в моей власти! — как отрезал эти наивные предположения Дубрав. — Но мне надо знать о двоих…
После этого Дубрав подробно поведал им об Алёше и об Ольге, и нашёлся среди присутствующих один человек, который был свидетелем произошедшей на рынке сцены — он начал подробнейшим образом описывать это происшествие, однако ни Дубрав, ни Ярослав уже не слышали этой, с таким воодушевлением начатой истории. Они, вызвав конечно немалое изумление, и ещё один повод для обсуждений — уже вылетели в ночь, в бурю.
— Ну, теперь скорее — к тюрьме! — воскликнул Дубрав. — …Эх, скорее-скорее — опять что-то неладное сердце чувствует; опять опаздываю, что ли… Эх, закружила на старости лет метель… Дай-ка руку, Ярослав, а то разнесёт нас…
Из какой-то подворотни вдруг вырвался тёмный, бесформенный вихрь, он взвыл волком, и метнулся прямо в грудь мальчика — тот перепугался, и в его уже завороженном вихрями да беспрерывными снежными потоками сознании всё перемешалось, и вот уже кажется Ярославу, что все ещё прежняя ночь, что он всё ещё в лесу, и был только громадный, смерть несущий волчара.
Ярослав завопил, бешено дёрнулся и, вместе с ударом вихря, вырвался из рук Дубрава, подгоняемый всё новыми и новыми ветровыми ударами, покатился по улице — вскочил, бросился в какую-то улочку, свернул, повалился… опять бежал, сворачивал, а когда наконец безумие отступило, и он, тяжело дышащий, прислонился к какой-то стене и задрожал в беспрерывном ветровом напоре — тогда он понял, что потерял Дубрава, и с плачем бросился, как ему казалось — в обратном направлении.
А для старца потеря в этой круговерти Ярослава был как новый удар, и он даже остановился, схватившись за нестерпимо ноющее сердце — в вое ветра слышался дикий, потешающийся над его болью хохот.
Но вот Дубрав смахнул минутное оцепененье, и, упрямо склонив голову, продолжил движенье вперёд.
* * *
Перед глазами Алеши все еще стояло то расплывчатое желтое лицо, а ноги еще ощущали прикосновение разминающихся словно глина отростков. Но вот лицо преобразилось: желтое сияние исчезло, расплывчатые черты сложились в четкие… Впрочем, Алеша толком и не разглядел это лицо — он с размаху ударил по протянутой руке — что-то зазвенело, пролетело в воздухе и упало Алеше на живот, тут же он дернулся и вскочил — ошпаренный.
Он стоял на ногах и ошалело оглядывался по сторонам. Вот его кто-то взял за руку, он глянул и обрадовано воскликнул что-то невнятное. То была Оля, в глазах ее стояли слезы и она говорила Алеше тихо и нежно:
— Алешенька, видишь — это лекарь… — Она указала на круглолицего, смуглого человека, который отряхивал со своего дорогого сиреневого камзола пролитое Алешей снадобье. — Я уже выпила и мне полегчало: горло больше не болит и кашель из груди не рвется. Зовут его Николас — он чужеземец считается одним из лучших докторов, его Илья-воевода к нам прислал.
Николас тем временем встал и оказался совсем небольшого роста. Это был толстенький и, судя по всему, добрый человек. Он подошел к столу на котором теперь лежала только лишь одна большая сума и стал рыться в ней, приговаривая с сильным акцентом:
— Штош приг-гот-твим ешше ошну шшклянку. — а Алеше он сказал, — вы ляште, и вы, Ошга, тоше ляште.
Алеша на негнущихся ногах прошел к лежаку и беззвучно рухнул на него, он повернулся и смотрел на Ольгу…
Лекарь Николас тем временем смешал в склянке какие-то порошки, налил туда из кувшинчика воды и разогрел над пламенем светильника. В камере разлился приятный аромат целебных трав…
Николас подошел к Алеше и проговорил:
— Пешь, непшоливай тошко боше.
Лекарство было слегка горьким и горячим и как только Алеша выпил его, по телу его пробежала дрожь — такая мгновенная дрожь охватывает человека, когда он возвращается с мороза в жарко натопленную избу — это холод который сидел до того внутри в мгновенье ока прощается с телом и вылетает прочь. Алеша согрелся, успокоился и вновь повернулся к Ольге, которая по совету ра Николоса улеглась теперь на своей лежак.
— Скажи что-нибудь. — попросил у нее неожиданно Алеша.
— Что ж сказать? — удивилась она своим добрым голосочком.
— Говори что-нибудь. — прошептал Алеша.
Однако в это время дверь в камеру распахнулась и вошел Илья-воевода.
Илья первым делом обратился к Николосу:
— Ну что — как наши больные? Как тяжела их болезнь? Скоро ли они выздоровеют?
— О! Мое лекаштво ешть лушее лекаштво, я лешил самого гошударя Романаш… Уше на поправуш…
— Хорошо, спасибо тебе, Николас! — от всего сердца похвалил лекаря воевода и, вытащив из кармана, насыпал ему в ладони целую горсть монет.
Николас поклонился ему в пояс и протянул склянку с порошком:
— Вотш. Рашводите в воде и кипяшите. Кашдый день по штакану…
В это время Алёша подбежал к воеводе и, схватив его за рукав, с мольбой в голосе и со слезами в глазах воскликнул:
— Если вам нас действительно жалко, так прошу: отпустите нас, пожалуйста!.. Поверьте нам, — опустив голову, проговорил Алеша.
— Рад бы поверить, и отправлять бы вас в Белый град не хотел. Есть на то некоторые причины… И выпустил бы, если б не Добрентий …
И вновь леденистой своей, мучительной хваткой вцепился в Алёшино сердце медальон. Порывистым движением юноша схватился за этот неприметный под одеждой нарост на сердце, и, почувствовав леденистый холод, который иглами его через ладонь пронзил, заскрежетал зубами, и вскрикнул:
— Да что мне этот ваш Добрентий, а?!.. И вообще, кто вам дал право удерживать нас, а?!.. Кто вы такие, чтобы человека свободы лишать?!..
Леденистые жала разбежались по жилам, по всему телу — Алёшу уже прямо-таки трясло от злобы, он сжал кулаки и стал наступать на массивного Илью-воеводу. Из коридора глянул солдат, но воевода махнул ему рукой, чтобы не вмешивался. Алёша был уже в шаге от него, и верно толкнул бы, и к двери попытался бы пробиться, на Илья просто положил свою ладонь на его костлявое плечо, и ладонь оказалась такой тяжёлой, что Алёша прогнулся, и, верно упал бы, если бы сзади не подоспела Оля, и не подхватила бы его за плечи.