Массы на низах самым непосредственным образом чувствовали невыносимость тех противоречий, в какие попала революция. А попытки массы устранить эти противоречия собственными средствами расценивались сверху, как «анархия». Когда кронштадтцы самочинно сместили назначенного сверху комиссара, кадета Пепеляева, вся пресса «порядка» и прежде всего эсеровски-меньшевистская, завопила об отложении Кронштадта от России. Один из Алексинских даже подделал для «Единства» особый кронштадтский денежный знак. Кронштадтцев стращали всеми карами; дошло до того, что Совет Крестьянских Депутатов грозил им приостановить приток хлеба из деревни. Такими приемами до последней степени обострялся антагонизм между левым крылом революции и ее мещанским центром.

Петроградские рабочие, стоящие в средоточии политической жизни страны, с особенной остротой воспринимали ужасающие явления хозяйственного распада и мобилизации контрреволюционных сил при попустительстве внутренне-бессильного правительства. Когда петроградские рабочие все в больших и больших массах требовали перехода всей власти к Совету, эсеры и меньшевики объясняли это «темнотою» массы. Выходило, таким образом, что наиболее темною частью обще-революционной армии является пролетариат Петрограда. Ему противопоставляли авторитет провинции и крестьянства и угрожали, что Россия «справится» с Петроградом. В борьбе за явно-нежизнеспособную «коалиционную» политику руководящие партии Советов оказывались вынуждены опрокидывать на голову все политические представления и клеймить перед крестьянской и крестьянски-солдатской аудиторией петроградский авангард революции, как ее злейшего врага. Революционная бдительность петроградских рабочих превращалась, таким образом, в нервную настороженность. Это и явилось необходимой психологической предпосылкой событий 3–5 июля.

Демонстративный выход кадет в отставку окончательно обнажил всю несостоятельность той правительственной коалиции, которую с самоубийственной слепотою поддерживали в течение двух месяцев меньшевики и эсеры.

Почему кадеты взорвали коалицию именно 2 июля, сейчас трудно сказать с полной определенностью. Украинский вопрос являлся только предлогом. Весьма вероятно, что кадеты получили от американских биржевиков (миссия сенатора Рута!) обязательство не давать денег чисто советскому министерству и с этими козырями в руках решили шантажировать "революционную демократию". Возможно также, что кадеты, главные провокаторы наступления на фронте, спешили покинуть правительственные ряды в тот час, когда навязанное ими и через них наступление начало превращаться в трагическое отступление… Окончательно раскрыв таким путем свой облик контрреволюционных вымогателей, кадеты вместе с тем обнажили противонародный характер той правительственной коалиции, в которой меньшевики и эсеры предлагали трудящимся массам видеть единственное спасение революции.

Когда мы писали и говорили, что коалиционное правительство обречено на бесплодие внутренней борьбой противоположных классовых сил, нас обвиняли в демагогии. Когда мы утверждали, что нельзя серьезно покушаться не только на 100, но и на 50% прибыли путем сотрудничества с Коноваловым и Шингаревым, что невозможно руководить аграрной революцией рука об руку с кн. Львовым, нас обвиняли в пробуждении "темных инстинктов" массы, в демагогии и травле. А когда кадеты вышли из правительства, хлопнув дверью, меньшевики и эсеры, защищаясь от кадетов и изобличая их, оказались вынуждены подтвердить все то, что мы неустанно повторяли с самого возникновения коалиционного министерства. Возьмем для примера "Рабочую Газету", как издание, ведшее наиболее ожесточенную борьбу с большевизмом.

"После того, — писал орган меньшевиков 13 июля, — как 2 месяца Временное Правительство отказывалось приступить к борьбе с ужасающим экономическим развалом, Коновалов счел нужным уйти сейчас же, когда новое Правительство объявило о необходимости регулирования экономической жизни. И что же, нужно было удержать Коновалова, нужно было ради него отказаться от единственного средства борьбы с экономической разрухой?"

Разумеется, не нужно было. Это мы и доказывали в свое время.

"Товарищи г. Милюкова по министерству из партии народной свободы, — продолжает "Рабочая Газета", — всецело поддерживали его внешнюю политику и те же представители министерства всеми своими действиями свидетельствовали о солидарности с г. Коноваловым".

Совершенно верно: именно это мы и говорили.

"Г. Шингарев оставался глух ко всем заявлениям делегации Совета в общегосударственном продовольственном комитете о необходимости регулирования экономической жизни, — продолжает орган меньшевиков. — А министерство промышленности и торговли, во главе с кадетом г. Степановым, продолжало оставаться после ухода г. Коновалова оплотом капиталистов в их борьбе и против рабочих, и против регулирования экономической жизни".

Совершенно правильно: именно так мы характеризовали роль "министров-капиталистов" в составе коалиционного министерства.

"А затем, — говорит "Рабочая Газета", — революция встретила у этих же элементов противодействие ее попыткам уладить острые национальные противоречия — в вопросе об Украине, а также попыткам остановить анархическое расхватывание помещичьей земли крестьянами усилением власти земельных комитетов в распоряжении землей и регулировании земельных отношений.

"Могла ли она тут уступить кадетам и г. Львову? Должна ли она была вместо уступок украинцам усмирять их оружием или вступить в вооруженную борьбу с крестьянской массой вместо того, чтобы немедленно, хоть отчасти (!), пойти навстречу ее стремлениям?"

Таким образом, "Рабочая Газета" откровенно признает, что «министры-социалисты» не могли хоть отчасти (!!) пойти навстречу стремлениям крестьянства, потому что им не позволяли этого «министры-капиталисты». Но ведь именно это мы и говорили рабочим массам, и именно за это нас обвиняла в демагогии вся пресса «порядка»: от "Нового Времени" до "Рабочей Газеты".

На Всероссийском Съезде Церетели брал на себя ответственность за все правительство в целом. Официальные докладчики внушали делегатам, что ни одна мера, предлагавшаяся "министрами-социалистами", не отклонялась буржуазным большинством. Пешехонов сообщал, что "сопротивление буржуазии сломлено". Скобелев заверял Съезд, что отставка Коновалова вызвана «личными» мотивами и отнюдь не означает противодействия со стороны организованного капитала экономической политике демократии. Все это было неправдой. Делегатов, как и весь народ, вводили в заблуждение. А когда мы пытались раскрыть действительное положение вещей и говорили то, что теперь вынуждены говорить "Рабочая Газета" или "Дело Народа", нас обвиняли в демагогии и подрыве авторитета революционного правительства.

Если под демагогией понимать сообщение массам неверных сведений и заведомое укрывание от них важнейших фактов, с целью создать в массах такими искусственными средствами настроение, благоприятное для политических планов определенных партий и групп, то демагогией была политика центров руководящих групп советского большинства.

И если полагать, вместе с Лассалем^*, что революционная политика начинается с высказывания "того, что есть", то наша политика была революционной.

Петроградские массы стучались в двери Совета неоднократно с требованием более решительной внутренней и внешней политики. Они встречали полное невнимание и враждебность. Им отвечали, что они служат делу контрреволюции. А между тем массы не могли же не знать, что все органы контрреволюции ведут самую ожесточенную травлю против большевиков, петроградских рабочих и кронштадтцев. "Новое Время", "Русская Воля", "Петроградский Листок", "Маленькая Газета"^*, «Речь» подхватывали каждое слово меньшевиков и эсеров против большевиков, печатали портрет Церетели, как "сокрушителя ленинцев", плели из столбца в столбец паутину отвратительной клеветы против революционных интернационалистов, систематически прикрываясь авторитетом Совета и социалистических министров.