– Ольвин! – окликнул незнакомец молодого мужчину, который готовил поклажу к погрузке.

Названный Ольвином обрадованно заспешил навстречу, бросив на время свое занятие. Подошел, почти подбежал, и мужчины обнялись.

– Давненько тебя не видел, Горвинд, – сказал Ольвин. – Какие новости?

Некоторое время они разговаривали о встрече, о каких-то людях, замышлявших недоброе, о море и, похоже, о предстоящем плавании. Она догадалась об этом, когда Горвинд (теперь она знала его имя) сказал:

– Хочу на время перебраться к вам. Примешь?

– Хоть навсегда, – явно обрадовался Ольвин.

Пока они говорили, ей пришло в голову вспомнить имя отца и свое собственное. Ничего не получалось. Отдельные клочки имен какое-то время еще вращались в ее сознании хороводом, затем растворились и навсегда исчезли. Последнее, что она услышала, засыпая и медленно безвольно оседая на землю к ногам Горвинда, был возглас Ольвина:

– А это что еще за зверек?

Судно было гораздо больше, чем рыбачья лодка ее отца, но в море так сильно качало, а сил у нее было так мало, что не было никакой возможности встать и осмотреть его. Хотя было страшно любопытно.

Большую часть времени она дремала в укромном местечке на палубе, закутавшись в чей-то плащ – то ли Ольвина, то ли Горвинда. Она старалась как можно быстрее забыть ужас пережитого и привыкнуть к новым обстоятельствам жизни. Поначалу она еще беспокоилась: не забудет ли ее Горвинд. Но он всегда вспоминал о ней, когда они ели, когда поднимался ветер и требовалось укрыться и лучше держаться, когда можно было попить пресной воды. Так что за несколько дней она так привыкла к нему, к его постоянному молчанию, отрывистым фразам и внушающему уважение взгляду, что не осталось ни тени сомнений, что ей следует держаться к нему возможно ближе и постараться остаться с ним, если он не передумает и не прогонит.

Через несколько дней плавания она увидела чаек. Значит, земля была уже близко.

На следующее утро сквозь предрассветную дымку проступили очертания суровых скал. Попутный ветер легко нес корабль под тугим парусом, и каменистый берег быстро надвигался с горизонта.

Люди сходили на берег, благодаря капитана: плавание прошло, по общему мнению, очень хорошо, и люди не жалели слов на похвалу.

Она замялась на берегу, рассматривая высокие деревья и горы вдали.

– Ну что, Зверек, пойдем? – окликнул ее Горвинд.

Новое имя пришлось по душе, оно было теплым, каким-то пушистым и заключало в себе именно ту долю настороженности и любопытства, которая соответствовала ее натуре. Она молчала, привыкая к новому имени.

– Учитель дважды не повторяет, – тихо заметил Ольвин.

– Для нее я не Учитель, – поправил его Горвинд.

И ей сразу захотелось, чтобы он непременно стал ее Учителем. Она поспешно догнала их и послушно зашагала рядом, стараясь ни в коем случае не отставать.

Дом Ольвина, куда они добирались целый день, ей понравился: почти такой же длинный, как бывший ее дом. Круглый очаг посередине. Скамьи вдоль стен. Хороший крепкий стол. Клубы овечьей шерсти в огромных коробах. Где-то рядом мекнула коза.

– Ты неплохо устроился! – отметил Учитель. – Настоящим бондом.

Ольвин немного смутился.

– Если бы не Рангула, я вряд ли стал бы этим всем заниматься. Викингу все это ни к чему. Но мы наконец устроились на этой земле. Сестре ведь тоже досталось, ты знаешь. Она и раньше-то не была особо добродушной, а после того, как погиб ее муж, от нее слова не добьешься. Здесь она пришла в себя.

– Я не в упрек. Все понимаю. Ты хоть и молод, но, похоже, уже навоевался. А этой земле нужны люди.

Пришла Рангула. Высокая крепкая женщина, несколько старше Ольвина. Походка ее показалась Зверьку странной, но, приглядевшись, она поняла, что все дело было в спине Рангулы: когда-то травмированная, спина плохо поворачивалась вправо, что заметно влияло на походку.

Серые глаза Рангулы сдержанно скользнули по девочке, улыбнулись Ольвину и с почтением остановились на Учителе.

– Вот так гость! Рада тебе, Горвинд. Каким ветром?

Учитель улыбнулся, вытащил из своего дорожного мешка какой-то сверток и протянул женщине.

– Я привез, что обещал, хотя на это ушло много времени.

– Много. Очень много, – вздохнула Рангула.

Она, похоже, вспомнив что-то, сдержала слезы.

– Я знаю, Рангула. Честь и слава доблести твоего мужа. Такие, как он, не уходят из людских сердец. А ты молода, в твою жизнь еще может войти мужчина.

– Нет, Горвинд. Больше мне никого не надо. Да и об Ольвине надо позаботиться, пока он не женился. Жалею только, что у меня нет ребенка.

– Ну, вот тебе на время ребенок. Займись, если хочешь. А впрочем, просто приюти, большего ей не надо.

Рангула не ответила на последнюю фразу, но и не отказалась. Она приняла подарок Горвинда, от души поблагодарила и тут же принялась его рассматривать. Это была необыкновенно тонкая и красивая ткань. Даже Ольвин заинтересованно рассматривал ее, удивляясь:

– Здесь такие не делают…

Рангула подняла удивленные глаза на Горвинда:

– Ты все же побывал там?

– Да. Потом расскажу. Думаю, вам будет интересно. Сейчас устал.

– Ах, да. Конечно, – спохватилась Рангула и захлопотала, собирая угощение.

Зверьку понравился лес. Он был такой густой и так близко подходил к дому, что, казалось, готов был поглотить и дом, и надворные постройки, и лошадей, и овец, что свободно паслись неподалеку. В утренней тишине нежно звенел ручей, и она полюбила уходить к нему на целый день.

Спрашивать разрешения было не у кого и незачем: никто особо не интересовался, куда она идет и когда вернется. В лесу было много ягод и той высокой травы с кисленькими полыми стебельками, что растет по склонам оврагов и у ручья. Она бродила целый день, иногда засыпая на разморенной солнцем траве. Лишь однажды, вернувшись уже в темноте, после захода солнца, она получила от Горвинда строгое указание: возвращаться до заката.

Пожалуй, он был несколько старше ее отца, но чем-то ускользающе, неуловимо на него похож, и ей было приятно его слушаться. До заката – так до заката. Течение времени легко подчинялось ее сознанию, и она никогда больше не опаздывала. Она почему-то не хотела называть его по имени, но он не позволил ей называть себя Учителем, и до сих пор было неясно, как к нему обращаться. Это не смущало ее, так как быстро был найден выход: всегда, когда требовалось привлечь к себе его внимание, она подходила и трогала его за рукав.

Ольвин бывал дома нечасто: рыбачил на море, охотился в лесу, ходил в Тьярнарвад – тот самый поселок с пристанью. Рангула много трудилась по хозяйству. Пыталась приучить и Зверька, но толку вышло мало. Не то чтобы Зверек была совершенно безрукой или ленивой, нет. Просто за работой так часто и глубоко задумывалась, надолго погружаясь в одной ей известные мечты ли, фантазии ли, что Рангуле проще было все сделать самой. Это не добавило тепла в их взаимоотношения, которые с самого начала не тянули на родст венные.

Горвинд продолжал уделять ей ровно столько внимания, сколько было необходимо, чтобы она окончательно не одичала. Он просто не возражал, если она бродила за ним или устраивалась играть у его ног, когда он присаживался отдохнуть. Впрочем, и не задерживал, если она отправлялась куда-нибудь, не сказав ни слова.

Самым ее любимым местом в лесу стал ручей. Ах, как приятно было наблюдать за его бегущей водой! Зверек засматривалась на нее до тумана в глазах. А ниже по течению ручей полнился вливающейся в него водой других, более мелких, но многочисленных ручейков, превращаясь в быструю шумную речку. Речка резво прыгала по камням, нетерпеливо толкала скалистые берега, ударялась мелкой волной о невозмутимые замшелые валуны и, словно отчаявшись их раздвинуть, ныряла в расщелины между ними. А вырываясь на простор, ненадолго приостанавливалась на ровном месте и вдруг срывалась вниз небольшим, в рост Зверька, водопадом. Здесь, над водопадом, речка намыла заводь, в которой водилось много рыбы. И однажды, наблюдая за игрой их поблескивающих на солнце плавничков, Зверек подумала, что было бы неплохо изловить хотя бы одну и как-нибудь запечь на огне!