Фатима тоже не оставалась без дела. Ее маленький воспитанник превратился в немного нескладного, но уже высокого подростка, больше требующего внимания Хафиза, и она вернулась к своему ремеслу повитухи. В своем доме Хафиз, правда, не разрешил ей принимать женщин, и она ходила, когда требовалась ее помощь, по домам или в общественную баню.

Там-то она и подхватила ту смертельную хворь, что выкосила в лихолетье пол-округи и свела ее саму в могилу. Как только Хафиз обнаружил у Фатимы первые признаки страшной болезни, он тут же запретил Шакире и Кериму даже входить в ее комнату, не то что ухаживать за больной! Он непрерывно окуривал весь дом какими-то травами, брызгал повсюду неприятно пахнущей жидкостью, а после кончины старой няни сжег все ее вещи, не позволив Шакире оставить на память даже булавки.

Их поселок в тот год совсем опустел: много народа умерло, остальные бежали от смертельной угрозы. На улицах стояла горестная тишина, и только ветер одиноко шелестел в закоулках сухой травой…

В один из дней Хафиз, проверив ставшее скудным хозяйство, бесстрастно заключил:

– Припасов осталось на неделю, если мы будем питаться по-прежнему, на две – если нам с тобой, Шакира, удастся сэко но мить на себе, чтобы лучше кормить молодого господина.

Шакира с готовностью кивнула, показала на себя, а затем «отмерила» ногтем большого пальца кончик указательного и еще раз показала на себя.

– Мне тоже будет довольно самой малости, – ответил Хафиз. – Но вот Керим… Сможет ли он питаться, как мы?

В это же мгновение послышался твердый голос Керима:

– Сможет! «Молодой господин» будет есть то, что едят все. Или – ничего! Я воин, а не женщина.

– Хорошо, – спокойно отозвался Хафиз, – значит, нам хватит припасов на месяц. Но вот дальше…

Шакиру вдруг осенило: она стукнула себя по лбу и, бросившись в свою комнату, вернулась со шкатулкой.

«Вот. Возьми!» – она поставила драгоценности перед Хафизом. Тот невозмутимо кивнул:

– Что ж, это верное решение, но принять его могла только ты. Теперь мы спокойно доживем до следующего урожая. Скажи только, какого подарка ты хотела бы лишиться в последнюю очередь? Впрочем, догадываюсь – вот этого перстня Фархада. Так? Обещаю, что не лишу тебя «наследства» без крайней нужды!

Они никогда не говорили о политике, но как-то вечером Хафиз в разговоре с Керимом обронил знакомое Шакире имя, и она прислушалась. Он говорил ее сыну о том, что скончался главный враг рода аль-Джали – тот, что возглавлял заговор против Фархада. О, Шакира прекрасно помнила этого человека – господина средних лет с беспокойными, нахальными глазами, который однажды, когда она пела для своего повелителя, встревожил ее сердце предчувствием неминуемой беды и после беседы с которым Фархад надолго погрузился в сосредоточенное молчание.

Еще Хафиз говорил Кериму о том, что наконец миновала опасность для его брата, и о том, что Хасан, вероятно, скоро вернется из Кордовы, где он провел все эти годы.

– Я послал к нему верного человека, и Хасан ответил. Он получал от меня время от времени сведения и давно ждал возможности вернуться. Думаю, что дом аль-Джали снова поднимется и утвердится. Кто знает, – он обернулся к Шакире, – не изменится ли к лучшему ваша судьба? Я стал стар и немощен, зрение уже подводит меня. Может быть, оставшись один, я наконец напишу тот труд, о котором мечтал всю жизнь?

И внезапно сердце Шакиры затопило чувство горячей признательности и глубочайшей благодарности к этому вечно ворчащему старику! Ведь он пожертвовал своими привычками, временем, самими принципами и, с риском для своей жизни, делил с ними кров, чтобы только спасти их жизни! Она по-прежнему не могла говорить, зато могла показать, что она чувствует в эту минуту: подбежав, она опустилась к ногам Хафиза, крепко обхватила его колени и прижалась к ним лицом.

– Ну-ну… – У растроганного Хафиза впервые дрогнул голос, и он немного неловко, но по-отечески нежно погладил ее по голове.

Хасан появился через несколько месяцев. Шакира месила тесто во дворе под навесом и услышала с улицы стук копыт. Скрипнула калитка, и красивый молодой мужчина легкой походкой вошел во двор, ведя коня под уздцы. Она сразу узнала его. И – не смогла встать на ноги, чтобы приветствовать: ослабели ноги. Черты лица Хасана смягчали материнские глаза, но весь облик несомненно говорил об одном – это сын Фархада!

Хасан тоже заметил ее и сразу узнал. Подойдя ближе, он с большим почтением склонился к ее ногам, коснувшись лбом земли меж своих ладоней. Шакира замерла и, кусая губу, чтобы не расплакаться, сделала ему знак: «Встань! Ты не должен мне кланяться!»

– Ты – мать моего брата, а значит, и мне ты как мать! – произнес тот.

– Благородство – в крови, – проговорил вышедший из дома Хафиз, а после обмена приветствиями, видя, что Хасан собирается что-то еще сказать Шакире, тихо и со значением добавил: – Ответа от нее не жди.

Хасан понял и еще раз склонился к ее ногам:

– Я знаю то, что не успел узнать даже Хафиз: отец хотел жениться на тебе. А он всегда выполнял то, что задумал! Знаю, знаю, – предупредил он удивление Хафиза, – закон возражал против этого. Но отец легко нарушал правила! Вопрос был решенный, и почти все было подготовлено. Он не успел…

А когда появился Керим, лишь мгновение потребовалось на то, чтобы сердца их расположились друг к другу! Братья крепко обнялись и заговорили так, будто выросли вместе, будто только вчера расстались, будто не было этих лет изгнания и скорби…

За ужином Хасан рассказал о том, что застал родной дом почти разоренным: матушка его скончалась в тот же год и от той же болезни, что унесла Фатиму, а дальние их родственники все это время распоряжались в доме не вполне умело. Бедная Назия, навсегда покрытая трауром девочка-вдова, так и не ставшая женой, вернулась в отчий дом.

Хасан знал, что отец оставил за Керимом права законного сына, и не только не собирался оспаривать это, но, свято чтя отцовскую память, уже сделал необходимые распоряжения и надеялся, что брат примет его предложение жить в отчем доме.

– Я сам, впрочем, собираюсь остаться в Испании. И буду рад, если вы все захотите погостить у меня!

Керим тут же согласился, с удовольствием и со всем пылом юношества, а Шакира поняла, что расставание с сыном не за горами! Конечно, она не испугалась этого так, как испугалась бы в молодости. Но Керим – это было то единственное, что осталось у нее в жизни, кроме воспоминаний о любви… Воспоминаний, которые вдруг нахлынули, сгустились до осязаемости, толкнулись в сердце и – «разбудили» ее уста.

– Сыночек! – неуверенно прошелестел ее голос.

Мужчины ошеломленно обернулись, и Хафиз, огладив бороду, проговорил:

– Хороший знак! Ты принес в наш дом, Хасан, божью милость! Да благословит тебя Аллах, всевидящий и милосердный!

Братья звали с собой их обоих – Хафиза и Шакиру. Хафиз решительно отказался, и Шакира решила остаться, чтобы ухаживать за все более слепнущим стариком.

– Что ж, – сказал на это Хафиз обычным ворчливым тоном, – оставайся, я привык к тебе. Только не болтай много!

После отъезда Хасана и Керима в доме стало совсем тихо. И немного грустно. Даже помогая Хафизу принимать больных или производить химические опыты, Шакира думала о далекой Испании, куда, вслед за сыном, устремлялось ее сердце…

Она, хоть и привыкла за долгие годы к молчанию и больше изъяснялась знаками, все же радовалась вновь обретенной возможности говорить: Хафиз видел все хуже. Но ум его оставался необыкновенно ясным. Однажды он вспомнил, как давным-давно она хвасталась, что владеет грамотой:

– Ты не забыла ли письмо, Шакира?

Она пожала плечами и развела руками: «Может, и нет. Не знаю». И он заставил ее для проверки переписать несколько текстов. Просмотрел, подслеповато щурясь, и одобрительно хмыкнул. Затем сухо произнес:

– Я буду диктовать – пиши.