— Братцы вы мои! Родные! Близкие!

Губим мы друг — друга, это факт.

Сгоряча кому-то правду выскажешь,

Смотришь — тут инсульт, а там инфаркт.

И хотел бы, да нельзя иначе ведь,

Все-то мы у жизни на краю.

Если жизнь другим не укорачивать,

Нечем будет удлинить свою.

Когда я, последнее слово сказав,

Исполню суровую волю природы,

Сойду я со сцены в зрительный зал,

Где столько уже отдыхает народу.

И буду на сцену смотреть в тишине,

Стараясь держаться к сюжету поближе…

Но место такое достанется мне,

С которого я ничего не увижу.

Итак, пустыни больше нет.

На этом месте вырос город.

Фонтаны. Опера. Балет.

Проспекты. Фауна и флора.

А в центре озеро. Причал.

Плывут суда по глади синей.

И только слышен по ночам

Глас вопиющего в пустыне.

Когда сотворяли индийские боги

Того, кому судьбы природа вверяла,

Когда извлекали и руки, и ноги

Из первобытного материала,

Когда праотца человечьего рода

Они поднимали над бездною праха,

То выкроили слона из отходов — с таким они

Делали это размахом.

Ухлопали дикому зверю в угоду

Такое количество материала!

С тех пор человек, совершенство природы,

Никак не постигнет, чего ему мало?

Хоть он — украшение каждой эпохи, хоть он

Покоряет и горы, и реки,

Но все-таки, все-таки… Боги вы, боги,

Нельзя экономить на человеке!

Когда Сократа хоронили,

Он был вниманием согрет:

Слезу на камень уронили,

Сочувственно вздохнули вслед.

Потом немного погрустили

О бренности бегущих лет

И написали на могиле:

«У нас незаменимых нет».

Нетрудно быть Сократом в век Сенеки,

Сенекой В бурный век Джордано Бруно…

Чужому веку угодить нетрудно.

Все трудности от собственного века.

Революции гром отгремел и затих,

Но опять возникают знакомые лица.

Якобинец Фуше апогея достиг:

Дослужился до чина министра полиции.

То ли это добро дослужилось до зла,

То ли зло утомилось делами кровавыми…

Или наша планета не в меру кругла

Слишком левые взгляды становятся правыми?

Рукописные, рукописные…

И когда это все написать,

Чтоб узнали далекие присные то,

Что близким не велено знать?

Зря ты, Пимен, ушел в писатели,

Грозный царь на расправу крут.

И ко времени ли, и кстати ли

Этот богом завещанный труд

О вещах, от которых бы спрятаться,

О которых бы лучше молчать.

Ох, не скоро тебе печататься

Ведь когда еще будет печать!

И когда еще будут издания

И читатели этих книг…

Но сказанья идут за сказаньями

И последнего нет среди них.

Искупление послано, и карают сурово

Муравьевы-Апостолы палачей Муравьевых.

Муравьев это вешатель? Или тот, что в гулаге?

Преступленье замешано на общественном благе.

Только память прикована к безымянным погостам…

Но никак не припомнить ей, кто палач, кто апостол…

Размечтался комарик в ночной тишине

О грядущей поре изобилия,

Когда будет всего, что кусаем, вдвойне,

И притом — никакого усилия.

Будем просто сидеть. Или даже лежать.

На какой-нибудь скатерти плюшевой.

Лишь мизинчиком кнопку легонько нажать

И уже готово. Укушено.

Несовершенство государства

Пускай не ставят нам в вину.

Мы строили его по Марксу,

Построили — по Щедрину.

И это было не случайно:

Хоть Маркса каждый почитал,

Для нас любой градоначальник

И «Манифест», и «Капитал».

Мельница, крылатая пехота,

Потрудилась на своем веку.

Одолела стольких донкихотов,

Муку их перемолов в муку.

Край родимый, как ты сердцу дорог,

Как твои просторы широки!

Отчего же на твоих просторах

Муки много больше, чем муки?

Барокамеры, барокамеры, голубой небосвод,

И бараки, и камеры вот наш истинный взлет.

Обошлась нам недешево это звездная высь,

Перестраивать прошлое было легче, чем жизнь.

Голубая история, голубые пути,

Сколько мы перестроили у себя позади

Там, где все было прожито по-другому, не так,

Строя светлое прошлое для ушедших во мрак.

Было все неподвижно и бело,

Так спокойно все было — и глядь:

Лед сошел, и река зашумела,

Прежде было ее не слыхать.

Но прибрежные скалы не рады,

Вспоминают сошедший лед:

Может, был он излишне тверд,

Но при нем у нас был порядок.