была счастлива.

Сказала Цамира:

— Вот как? Яскайлег, мой отец, говорит, что все люди — чудовища.

Сказала Рея:

— Он лжет.

Спросила ее девочка-дроу:

— Скажи, во всем ли он лжет мне? Лжет ли он, говоря, что вы часто убиваете друг друга,

хотя   и  принадлежите   к   одному  народу?   Лжет  ли   он,   говоря,   что   жизни  не   принадлежащих   к

вашему народу вы цените и того меньше? Лжет ли он, говоря, что вы полагаете себя рабами богов

и от того считаете себя вправе повергать мучениям всякого, кто не разделяет с вами вашей веры?

Лжет ли он, говоря, что одни из вас более почитают одного бога, а другие другого, и беспощадно

воюют между собой, стремясь заслужить одобрение своих господ? Лжет ли он, говоря, что вы

истребили многие народы, и уничтожили все прекрасное, что создали они?

— Может быть, это и так, — сказала Рея, — но если и уничтожили когда-то люди каких-то

других существ, я об этом ничего не знаю.

— А что касается всего остального? Так ли это?

— Так, — сказала Рея, — но мы видим это совсем иначе, чем твой отец.

Кивнула девочка:

— И он говорил мне, что видите вы все это иначе. Жестокость вы называете смелостью,

трусость   —   смирением,   вероломство   —   умом   и   хитростью,   глупость   и   жадность   —

благоразумием, рабство — верой. Вижу я, что не лгал он, говоря, что вы — чудовища.

— Кто же тогда вы? — Крикнула Рея в лицо девочке. — Никогда бы не додумались люди

до ужасов, которые я видела в вашем замке!

Сказала девочка:

— Жесток мой отец, но никогда я не слышала от него, чтобы он говорил мне: «Я добр»,

или «Я милосерден», или «Я справедлив».

— Неужели ты думаешь, что его честность оправдывает все то, что он делает? — Спросила

Рея Цамиру.

Сказала Цамира:

— Как может честность оправдывать что-либо? Она либо есть, либо ее нет, но низок тот,

кто не имеет ее. Дела моего отца открыты, а слова прямы. Его легко возненавидеть, и трудно

любить — и я, быть может, единственная, кто любит его, потому что я — его дочь.

Сказала Рея:

— Черной ненавистью возненавидела бы я своего отца, если бы узнала, что он когда-то в

прошлом сделал хотя бы сотую часть того, что обещал мне Яскайлег.

—  Представь, — сказала ей Цамира, — что некие захватчики пришли в поселение, где

обитала ты, и истребили всех твоих ближних. Представь также, что было много этих захватчиков,

и истребили они всех людей во всех других поселениях, и во всех городах, и странах, и во всех

Землях. Осталась только ты одна. Не захочешь ли ты хотя бы чем-нибудь отомстить захватчикам,

если будет у тебя такая возможность?

Сказала Рея:

— Даже если я захочу им мстить, то не стану подвергать пыткам беззащитных.

— А если, — спросила Цамира, — оказалось бы, что захватчики уничтожили вас потому,

что подчинялись некой невидимой, неосязаемой, неощутимой воле, объединяющей их — хотя они

сами и не знали об этом? И если бы, убивая захватчиков, ты всего только бы лишила эту волю

нескольких инструментов, каковых у нее миллионы, а причиняя долгую боль их телам и, главное

— их душам — смогла бы причинить некоторую боль и тому духу, который объединяет их всех?

И, не в силах умертвить этот дух, не сделала бы ты того, что было бы для него — как пощечина?

Даже если для того потребовалось бы похитить одно из самых нежных порождений этого духа и

проделать   с   ним   некие,   не   слишком   приятные,   но   необходимые   манипуляции?   Как   бы   ты

поступила?

Сказала Рея:

— Я бы постаралась простить.

Сказала ей Цамира:

— Вижу я, что ты не можешь или не хочешь представить того, о чем я говорю. Рассказ мой

далек от тебя. Представь: не только неизвестных, далеких людей умертвили захватчики — но и

твоих близких родичей. Твою мать, твоего отца, твоих сестер и братьев, твоего возлюбленного.

Сказала Рея:

— Все-таки я бы постаралась простить. Бог мой — Бог Света, и в его Царстве встретила бы

я и свою мать, и своего отца, и своих сестер и братьев, и своего возлюбленного.

Сказала Цамира:

— А если бы вы не служили никаким богам, и более всего ценили бы свою свободу, и от

того не было бы у вас на небесах заступника? И если бы посмертные чертоги ваши были бы

уничтожены, и после смерти вас ждало бы не пребывание в Стране Мертвых, не возрождение, не

какое-нибудь изменение, но смерть вторая, еще более горькая? И если бы ваши души были бы

обречены скитаться по Стране Мертвых, истлевая и рассыпаясь с каждым вздохом, а обитатели

различных чертогов гнали бы вас отовсюду, как бездомных бродяжек, и нигде бы вы не находили

ни крова, ни приюта, но встречали бы только вражду и алчный голод существ, обитающих на

границах между различными областями Стране Мертвых и подстерегающих сбившихся с дороги?

Сказала Рея, заплакав:

— Что тебе от меня нужно? Как я могу возместить все то, что сделал мой народ твоему?

Впрочем, догадываюсь я, зачем ты сюда пришла: ты так же жестока, как и отец твой, и большую

радость испытываешь ты, видя мои мучения.

Сказала Цамира:

— Ошибаешься ты, думая так. Я пришла сюда для того, чтобы тайком увести тебя из этого

подземелья и освободить.

Сказала Рея:

—  Я не верю тебе. Ты хочешь обмануть меня ложной надеждой, чтобы посмеяться надо

мной, когда я поверю тебе.

Сказала ей Цамира:

— Дитя людей, ты подозреваешь нас в хитрости, но сама не умеешь различать хитрость и

правду. Знай, что мы никогда не лжем прямо. Если бы я хотела обмануть тебя, я бы сказала:

«Пойдем со мной. Посмотрим, не найдется ли какого-нибудь способа освободить тебя.» А потом,

когда бы такого способа не нашлось, я посмеялась бы над твоими надеждами и вернула бы тебя

обратно. Но разве такими были мои слова? Разве не известила я тебя прямо о том, что намерена

сделать? Но пойдем, пока не вернулся мой отец — его сейчас нет в замке.

— Где же он? — Спросила Рея.

—  Бродит   среди   северных   холмов,   как   поступает   всегда,   когда   его   одолевают

воспоминания. И обычно долгими бывают эти прогулки.

— Но не накажет ли он тебя, когда вернется и узнает, что ты помогла мне бежать?

— Накажет, — согласилась с ней Цамира, — накажет наихудшим наказанием: промолчит

и не произнесет ни слова упрека.

Спросила ее Рея:

—  Для чего ты хочешь помочь мне? Ведь не так давно ты много говорила об обидах,

причиненных людьми твоему народу. Если все это правда — почему ты не ненавидишь меня так

же, как твой отец? Или прощены мне, Рее из рода людей, эти обиды?

Сказала Цамира:

—  Мы   не   умеем   прощать.   Живи   я   во   время,   когда   отец   мой   был   молод   и   будь   я

свидетельницей   тому,   чему   был   он   —   никогда   бы   ты   не   дождалась   от   меня   ни   помощи,   ни

милосердия. Но, по счастью, я была рождена много позже, и не видела ни истребления народа

дроу, ни смерти своих родичей, ни пыток. Для моего отца та война была как будто вчера, но для

меня, как и для тебя, она — далекое прошлое. И от того не нравятся мне мысли о том, что он

сделает с тобой, когда вернется.

Крикнула Рея:

—  «Сделает»?! И без того он уже подверг меня ужасным мучениям и пыткам! Разве не

изощренной пыткой было все мое заточение?

Сказала ей дроу:

—  Рея,   дитя   людей,   я   вижу,   ты   никогда   не   испытывала   ни   подлинного   страха,   ни

подлинной боли. Но тем скорее следует увести тебя отсюда.

И вот, она повернулась и подошла к пологу, который пауки подняли при ее приближении.

Рея встала и подошла к ней, а Цамира взяла ее за руку и провела под пологом. Шли они по

подземным   коридорам   и   миновали   много   помещений,   а   затем   поднялись   наверх   и   вышли   во