Час, когда осужденного должны были вывести на казнь, уже настал, и собравшаяся во дворе толпа начала роптать. Винчигуэрра, у которого внутри все кипело от этого глупого и жестокого нетерпения, вымещал свою злобу на самых наглых, отгоняя их древком копья от входа в темницу.
Наконец во дворе послышался все нарастающий шум и раздались голоса:
— Едут! Едут!
Все пришло в движение, гул усилился, многие встали на цыпочки, стараясь увидеть ворота, выходившие на улицу. Винчигуэрра побежал в кордегардию, чтобы быть вместе с остальной стражей, и Лупо, услышав топот, поднялся с колен, перекрестился и спокойно спросил:
— Что, уже пора?
В этот миг дверь распахнулась, пропустив внутрь двух из четырех стражников, стоявших снаружи, и монаха с какой-то бумагой в руках. За его спиной Лупо заметил еще одного человека и, догадываясь, кто это может быть, с невольным трепетом опустил глаза. Но вдруг он почувствовал, что его кто-то обнимает. Неужели он ошибся?.. Нет, это руки отца, который, прижав его к груди, не может ни плакать, ни выговорить хоть слово.
— Напрасно вы приехали ко мне в эту последнюю минуту, — сказал Лупо, когда ему удалось овладеть собой и вновь обрести дар речи. — Я ни о чем уже не думал, кроме вечной жизни и владыки небесного; вы причинили зло и себе и мне.
Не будучи в состоянии издать ни звука, Амброджо старался жестами и кивками разубедить сына; наконец после долгих усилий он, рыдая, произнес:
— Нет, ты не умрешь.
— О, если я умру, — отвечал сын, — мне будет жаль только вас и других родных: с остальным я уже примирился.
В это время, пока сокольничий, все крепче обнимая сына, отрицательно качал головой, монах выступил вперед и сказал Лупо:
— Ваш отец говорит правду: аббат вас помиловал!
— Помилован! Помилован! — вскричали солдаты в кордегардии.
— Помилован! — подхватили солдаты, стоявшие у выхода.
Слова эти, передаваясь из уст в уста, прокатились по всему крытому ходу, разнеслись по двору и достигли монастырского дома, вокруг которого кишели толпы любопытных.
— Возблагодарим же аббата за его милость, — продолжал монах, обращаясь к осужденному.
— Мы с Отторино, — сказал сокольничий, — привезли аббату письмо от Марко Висконти, в котором он просил о твоем помиловании.
— Письмо от Марко? — сказал Лупо. — Да здравствует Марко! — воскликнул он, и жизнь показалась ему еще более драгоценной, потому что он получил ее в дар от своего полководца.
— Да здравствует Марко! — вскричали стражники.
— Да здравствует Марко! Да здравствует Марко! — эхом прокатилось вокруг.
Тем временем в толпе ходили самые нелепые слухи.
— Каково, а! — сам Марко Висконти прибыл в монастырь, чтобы освободить осужденного, который приходится ему родственником!
— Да нет, это письмо от Висконти привез какой-то рыцарь, родственник Марко.
— Дело не в нем. Просто среди монастырских солдат много земляков осужденного, и аббату пришлось уступить им.
— А я говорю, что Марко прислал письмо с приказом освободить пленника!
— Неправда!
— Да мне сказал об этом отец Бонавентура!
— Не может этого быть!
— Ты что, учить меня собрался?
Но эти и другие разговоры превратились во всеобщий крик ликования при виде заключенного, который вышел из темницы, держа за руку своего обезумевшего от счастья отца. Бурный восторг, охвативший в этот миг всех собравшихся, сделал бы честь и гораздо более гуманной и доброй толпе нашего более мягкого времени.
А ведь это были те же люди, которые совсем недавно пришли посмотреть на казнь несчастного. Это они только что возмущенно вопрошали, почему осужденного слишком долго не вешают. Да и чего еще можно было от них ждать? Дело было не в том, что им хотелось видеть повешенным бедного Лупо: они даже не знали, кто он такой, что он сделал и за что его должны казнить. Быть может, они просто жаждали сильных впечатлений и получили их, хотя и не те, которых ожидали.
Пробившись сквозь толпу, с трудом удерживаемую стражниками, Лупо с отцом вышли на площадь Кьяравалле. Здесь недалеко от церкви они увидели Отторино, а рядом с ним крестьян, которые держали под уздцы трех лошадей. Среди всеобщего ликования молодой рыцарь крепко обнял своего верного оруженосца Миг спустя все трое были уже в седлах.
— А разве ты не пойдешь поблагодарить аббата? — спросил у Лупо какой-то монах.
Лупо взглянул на своего господина, увидел, что тот пожимает плечами, как бы говоря «не стоит», и ответил:
— Я слишком тороплюсь.
Винчигуэрра, проводивший Лупо до церкви, повесил ему на шею серебряную цепь и, вынув из кармана деньги, которые должен был раздать товарищам, сказал:
— Возьми, это — твое.
— Деньги оставь себе, — ответил лимонтец, — выпейте на них за мое здоровье.
— Охотно, — отвечал стражник. — Да, кстати, я не вернул тебе серебряное распятие.
— Возьми его себе, возьми его на память обо мне, — ответил Лупо, пожимая ему руку, и поехал вслед за отцом и Отторино через толпу, которая расступалась, давая им дорогу.
Когда всадники выехали на площадь и собирались повернуть налево, в узкий переулок, Лупо совсем рядом увидел приготовленную для него виселицу. Помахав ей рукой, он громко воскликнул:
— Прощай, моя дорогая! — что вызвало в толпе взрыв веселого хохота.
Бедный Амброджо, казалось, никак не мог поверить, что его сын едет с ним рядом живой и здоровый Он не сводил с него глаз, словно опять и опять испытывая жгучую потребность в этом убедиться, крепко держал его за руку и вполголоса растроганно повторял:
— Негодный мальчишка! Безобразник! Натерпелся же я из-за тебя страху! Плохо мне было. Пожалуйста, послушайся меня: брось ты солдатскую службу, вернись домой, поживи мирно подле матери… Бедная женщина! А ты еще жаловался, что она тебя мало любит… Видел бы ты эту несчастную!
— Знаю, знаю, я никогда и не сомневался, что она меня любит.
— Говорю тебе, она так сильно, так крепко тебя любит, что даже я не могу любить тебя сильнее. А Лауретта? А твой брат? Ведь и он, хоть и кажется таким равнодушным…
— Да, да, я очень вам всем благодарен.
— Так, значит, ты вернешься домой, доставишь радость отцу на склоне его лет?
— Поговорим об этом после. Вы же знаете, мне надо посоветоваться с моим господином.
— Да, да, это верно, это очень верно — ведь ты ему стольким обязан. Если бы ты знал, сколько он для тебя сделал и как старался… И граф тоже, и графиня, и маленькая госпожа, да и вообще все-все, В беде меня только то и утешало, что я своими глазами видел, как все тебя любят.
Понимая, что в первые минуты после встречи отца и сына всякий третий был бы лишним, Отторино обогнал их на несколько шагов и сделал вид, будто думает о другом, но, дав им излить свои чувства, он придержал коня, дождался обоих спутников и, когда они начали его благодарить, перебил их и сказал Лупо:
— Надо торопиться, чтобы не опоздать на турнир, ты ведь знаешь, что сегодня первый день состязаний, и я надеюсь, ты не откажешься нести службу оруженосца?
— Конечно! Поверьте, я думал об этом даже там, в Кьяравалле, и церемония, которую мне хотели устроить, была мне неприятна более всего потому, что мешала служить вам на поле боя!
— Еще немного — и тебе самому услужили бы разлюбезные монахи, но на этот раз я отбил у них такую охоту. Видел бы ты, какую кислую рожу скорчил аббат, прочитав письмо Марко! Он весь извивался, словно нетопырь, которого выкуривают серой, и, признаюсь, мне было очень приятно смотреть, как он впивает яд и источает сладость.
— Кстати, — сказал Лупо, — благоволение и милость, оказанные мне, выше всяких человеческих надежд. Марко Висконти…
— Все это благодаря хозяину, — перебил его Амброджо. — Это он вместе с Биче ходил к Марко просить за тебя.
— Ну что ж, я вечно буду благодарен графу, — отвечал юноша, слегка уязвленный тем, что Марко вовсе и не думал о нем, а он-то уже успел немножко загордиться. — Однако прежде всего надо сходить к Марко и поблагодарить его.