– В детстве у меня был лисенок, – рассказывал Феликс, – жил дома. Звали его Франтик. Еду он прятал по ботинкам – прогнали жить во двор, в будку. Стал соседских кур воровать – отец отнес его в зоопарк А я любил его. До сих пор мучаюсь, что предал своего Лиса. Жуткая это вещь – предательство. Никогда себе не прощаешь, до самой смерти. А зачем ты хочешь научиться стрелять?

– Ты учи, не спрашивай, – буркнул мальчик. – Я тебе в друзья не набиваюсь и в душу не лезу. Отношения между людьми должны быть партнерскими и строиться на взаимной выгоде.

Он остановился у хлебного киоска:

– Два батона!

С наслаждением оторвал горбушку, другую протянул Феликсу:

– Я тебя кормлю, ты меня учишь. А сам где стрелять научился?

– У меня прадед был стрелок. Мог на скаку пулей шапку всаднику сорвать.

– А всадник потом без головы?

– Нет, без шапки.

– Ты что, прадеда видел?

– На фотографии. И отец про него рассказывал.

– Что, он тебя с фотографии учил стрелять?

– Ага, – Феликс доедал батон, – шутка.

Мальчик запихал себе побольше хлеба в рот.

– Денег на еду у меня осталось на три дня. А правда, где стрелять выучился?

– На войне!

– А где воевал?

– Дома. Где тепло. Где прадедушка жил.

– Опять шутка?

Шурик обиженно замолчал, и Феликс миролюбиво добавил:

– Можешь считать, что да.

Феликс жил на заброшенной даче. В комнатах висело множество колокольчиков, они тихо позванивали. Мебель была очень старая, рассохшаяся, крыша протекала, но был здесь маленький доисторический телевизор. И картины на стенах. Странные картины.

– Твои? – спросил Шурик.

– Мои.

– Много продал?

– Ни одной. За всю жизнь – ни одной. Как Ван Гог.

– Гонишь, – усмехнулся мальчик. – Ван Гог на аукционе в Сотби бешенных денег стоит.

– Так то после смерти, – объяснил художник, – а при жизни и он ни одной не продал. Такое вот счастье.

– А что есть счастье?

– Счастье – это выдумка. Искание его есть причина всех бедствий в жизни.

– Сам придумал?

– Нет, Флобер. Француз один, про любовь писал. Картошку будем чистить?

– Я не умею.

– А я тебя научу!

Вдвоем они чистили картошку.

Шурик извел всю картофелину на кожуру и спросил:

– А любовь что такое?

– «Чем больше я узнаю женщин, тем больше привязываюсь к лошадям». Это другой француз сказал, Портос из «Трех мушкетеров». Слыхал?

– Нет.

– Темный ты, Дюма не знаешь.

– Сам темный, – огрызнулся мальчик. – Я английский знаю в совершенстве. Я в Штатах был, в Австралии и во Франции. Сколько тебе лет?

– Скоро тридцать.

– А в скольких странах ты побывал?

– Да ни в одной пока.

– А сколько женщин у тебя было?

Феликс вздохнул.

– Пойдем!

Он отвел Шурика наверх, в маленькую комнатку, где над столом висел плакатик, написанный им лично: «Жизнь – короткая шутка. И на любовь, и на искусство ее не хватит».

– Опять француз? – ехидно спросил мальчик.

– Нет, англичанин. Моэм. Ни одна женщина не переступит порога этого дома, пока я не встану на ноги.

– Это правильно, – согласился Шурик.

Шурик помог Феликсу дотащить картины до железнодорожной станции.

– Искусство должно быть товаром, – вещал Шурик, – таким же, как водка и булки. Иначе оно бесполезно. В жизни все продается и все покупается. Не надо делать из этого трагедию. Вот здесь, – показал он, – самое бойкое место.

И они стали развешивать картины.

– Мне нельзя светиться, ты уж сам – как я учил, побойчее. С Богом!

Мальчик хотел было уж уйти, но увидал среди картин смешной портрет – человек с оттопыренным ухом смотрел с холста ласково и печально. Таким видел себя сам Художник. Автопортрет, значит, был у него такой. Шурик подхватил его под мышку:

– Это я унесу назад, а остальное – продавай смело. И не продешеви…

В отделение милиции Феликса доставила милиционерша Аленушка, видная баба с длинной косой, мундир еле-еле застегивался на мощной груди.

– Вот, товарищ лейтенант, – рапортовала она начальнику, – мало того, что понаехали с цветами и фруктами, так этот еще надумал картины продавать в неположенном месте.

– Картины, говоришь? – живо отреагировал начальник. – Художник, значит. Ну-ну, – пошутил он, – я художник не местный – попишу и уеду. Так, что ли?

Шел дождь. Феликс пил чай с Шуриком.

– Я говорю – отпустите, меня же Феликсом зовут, как Дзержинского, а они – где регистрация? А я говорю – я всему вашему отделению милиции портреты нарисую, они опять – где регистрация? – возмущался Феликс. – Я им все картины отдал, и последние пятьдесят рублей тоже. Три дня отсрочки дали…

Раскат грома. Сверкнула молния. Погасло электричество.

Феликс зажег свечу.

– Что же ты дурак такой? – спокойно спросил его мальчик.

– Все объясняется просто. Когда Бог людям ум раздавал, я в бане мылся. Стыдно было выходить голым, вот я и не получил своей порции.

В заброшенном саду Шурик достал из кармана настоящий пистолет:

– А по воронам слабо?

– Откуда это? – спросил Феликс, разглядывая оружие.

– Папин! Взял на память!

– Ты знаешь, что бывает за хранение?

– Знаю! – мальчик безошибочно отбарабанил номер статьи и назвал срок: – Я юридически подкованный.

– Подкованный, положи на место!

– Не положу! Моя пушка, что хочу, то и делаю.

Феликс выхватил у мальчика пистолет.

– Видишь? – показал он на висящее яблоко и выстрелил. Яблоко упало.

– Ух ты! – восхитился мальчик.

– Патроны! – приказал Феликс.

Шурик молча достал из кармана и отдал Феликсу запасную обойму.

Ночью Феликсу снилось, что он летает. А внизу – что это? Дом, который принадлежал ему когда-то. Или горы? А может быть, море?

Это – его родина, куда он возвращается мысленно. Вряд ли родина видится ему цветной. Воспоминания хрупкие, полет прерывист. Все полустертое, окутанное дымкой, загадочное. Одному ему понятное.

«Так бывает, когда я закрываю глаза, – успокаивал себя художник. – Я вижу с закрытыми глазами. Я зрячий днем и ночью. Таким создал меня Бог, за что ему огромное спасибо. Я вижу все, что помню с детства. И что я навсегда потерял. Теперь нет уже этого дома. Нет тех, кто жил в нем. Есть я один и моя память. Война унесла моего отца, а потом и бабушку, она умерла от горя. Вся память о доме – я один. Сколько себя помню – рисую. Маленьким я рисовал портреты соседей, шумных, приветливых. Увидев себя, они говорили: «Какой ужас! Как похожи!» Все на свете считали, что я стану художником. Я выучился и стал им. Но как найти теперь моих соседей, раскиданных по свету. Остается помнить всех, кого я любил. И рисовать все по памяти. А если не получается нарисовать, просто видеть все это, прикрыв веки».

В тот день на дачу к Феликсу случайно заехал старинный друг, преуспевающий юноша Влас со своей болтливой подругой Ирой.

– Малоуютно, малоуютно, – щебетала Ира, обходя старенькую дачу. – Могли бы хоть пыль протереть и посуду вымыть. И ты совсем безобразно зарос!

– Помнишь, каким я был на первом курсе? А ты? А Красавчик? – улыбнулся Феликс и показал Власу фотографию.

Фото юношеской поры висело у художника в одной из комнат. Он безбородый, но суровый. Влас почти не изменившийся за эти годы, а рядом очень красивый молодой человек – Красавчик.

– Помнишь, как ты купался голым в фонтане? Тебя, а не меня забирала десять лет назад милиция! – хохотал Феликс.

Но, похоже, Власа мало волновали вспоминания.

– Я, собственно, не за воспоминаниями, – смутился он, – те времена давно кончились. Я салон открыл, художественный. Ну решил по старой дружбе взять кое-что из твоих работ. Хотя…

– Нет, нет, – защебетала Ира, – я вам как искусствовед говорю – здесь все непокупное, я уже посмотрела и оценила. Без обид, Феликс. Просто он хочет оказать тебе большую услугу. Никто этого брать не станет, просто Влас добрый!