Тот сел в постели и отпил глоток.
— Рассказывай.
Мальчик поведал ему о своем приключении в лесу, об освобождении олененка и возвращении домой, потом о том, как нашел кинжал. Бануин слушал молча с уставшим видом. Выражение его лица изменилось, когда Конн развернул тряпицу. Торговец благоговейно взял кинжал в руки, затем вылез из кровати и подошел к окну, чтобы рассмотреть сокровище на свету.
— Потрясающе, — прошептал он, — металл мне неизвестен… Не серебро, не железо… А камень в рукояти…
— Это оружие сидов, — сказал Конн. — Их дар мне.
— Я бы мог продать это за сотню… нет, пять сотен серебряных монет.
— Я не хочу его продавать.
— Тогда зачем ты принес его мне?
— Я не могу никому рассказать, что ходил в Зачарованный лес. Это запрещено, а маме лгать не могу. Я думал, ты мне дашь совет.
— Рукоять подходит к моей ладони, — проговорил Бануин. — Как будто его сделали для меня.
— Мне тоже.
— Не может быть, парень. Моя рука куда больше твоей. — Он протянул кинжал Конну.
— Смотри! — Мальчик поднял оружие.
Рука его полностью закрывала рукоять, золотая гарда приходилась под большой палец, а навершие касалось ребра ладони.
Бануин медленно взял клинок. Рукоять, казалось, выросла в его руке.
— Это волшебное оружие, — потрясение сказал он. — Никогда такого не видел.
— Что мне делать?
— Ты мне веришь? — ответил вопросом на вопрос Иноземец.
— Конечно. Ты мой друг.
— Тогда отдай кинжал мне.
— Отдать… Я не понимаю. Он мой!
— Ты попросил меня о помощи, Конн, — сказал Бануин. — Если веришь мне, сделай, как я прошу.
Мальчик помолчал, а потом произнес:
— Ладно. Я даю тебе нож.
— Теперь он мой?
— Да. Твой. Но я все еще не понимаю.
Бануин, не выпуская клинка из рук, жестом поманил Конна за собой, и они пришли в комнату с очагом. Торговец поворошил вчерашние угли длинной палкой, раздул их и добавил растопки. Когда огонь разгорелся, он повесил над ним медный котелок.
— Люблю начинать день с травного отвара. Что-нибудь теплое и сладкое. Лично я предпочитаю цветки бузины с медом. Хочешь?
— Да, спасибо, — ответил Конн.
Мальчик не мог отвести взгляд от кинжала. Бануин был его другом, но, кроме того, купцом, знающим счет деньгам. Когда вода закипела, торговец наполнил отваром две чашки и принес их на стол. Положив нож на полированное дерево, Иноземец отпил напиток.
— Ты сделал для меня немало, Коннавар, — серьезно сказал он. — В обычае моего народа награждать тех, кто нам помогает. Поэтому я хочу сделать тебе подарок. Я.подарю тебе этот нож. Он очень хорош, и многие спросят, откуда ты его взял. Ты ответишь — и это будет правдой, — что его подарил тебе Бануин Иноземец. Это решает твою проблему?
— Да, конечно. Спасибо, Бануин, — широко улыбнулся Конн.
— Нет, тебе спасибо — за доверие. Только позволь предупредить тебя: никогда не доверяй людям настолько. У каждого человека есть своя цена, и клянусь душой, я был очень близок, чтобы узнать себе цену.
Бануин Иноземец провел караван из шестнадцати лошадей по узкой тропе к парому. Неглубокая рана на плече все еще сочилась кровью, даже через пропитанную вином и медом повязку, и все же у него было хорошее настроение. На горизонте виднелись острые пики Друагских гор, стоящих на страже земель риганте. Почти дома. Он улыбнулся. Его первой родиной был Каменный город, раскинувшийся на пяти холмах в Тургони, за восемнадцать сотен миль отсюда. Почти всю свою жизнь он считал, что там живет его сердце. Теперь все изменилось. Душа его навек привязалась к Друагским горам. Он любил их так сильно, что даже сам удивлялся. Бануин провел шестнадцать лет среди племен кельтонов: риганте, норвинов, гатов, остров, паннонов и кердинов. И многих других. Он восхищался ими и простотой их жизни. Стоило ему задуматься о своем народе, как мороз пробегал по коже. Бануин знал: однажды они придут сюда со своими армиями и каменными дорогами, победят этих людей и навсегда изменят их жизнь. Так же как они поступили с племенами, живущими за морем.
Иноземец думал о Коннаваре одновременно с любовью и печалью. С тех пор как мальчик прибежал к нему с кинжалом сидов, прошло пять лет. Конн становился мужчиной, уверенным в том, что он — часть народа, который пребудет вечно. Сколько же ему, пятнадцать, шестнадцать?
За морем Бануин видел завершение великого сражения, когда тысячи тел молодых кельтонов — таких, как Коннавар и Руатайн, — сбрасывали в огромные ямы. Многие были захвачены в плен и проданы в рабство, а их вождей прибили за руки и за ноги к жертвенным столбам, чтобы они медленно умирали у обочин дороги, глядя, как их народ уходит в небытие.
Бануина спросили, не хочет ли он принять участие в организации торговли рабами, и он отказался, хотя на этом мог хорошо заработать.
«Как долго они еще не придут сюда, — думал он, — лет пять, десять? Не больше».
Спустившись с холма, Бануин подвел лошадей к переправе и спешился. На столбе висел старый медный щит, а возле него лежал деревянный молоток. Бануин дважды ударил в щит, и звук поплыл над водой. Из хижины на другом берегу вышли два человека, и первый из них приветствовал торговца. Бануин помахал в ответ.
Паром медленно переплыл реку. Причалив, старый Каласайн открыл воротца, перекинув их как трап на причал, затем, проворно спрыгнув на берег, одарил приезжего беззубой улыбкой.
— Все еще жив, Иноземец? Должно быть, ты родился под счастливой звездой.
— Боги милосердны к праведникам, — ответил Бануин, тоже улыбаясь.
Сын Каласайна, Сенекаль, низкий, коренастый человек, также сошел на берег, подошел к лошадям и развязал веревку. Паром был невелик, за раз он мог перевезти только восемь лошадок. Бануин завел на паром первую партию животных, закрыл за собой дверцу и помог Каласайну тянуть веревку. Он не оборачивался, поскольку знал, что Сенекаль обязательно стащит что-нибудь из тюков. Потом Каласайн найдет это и как всегда при следующей встрече возвратит хозяину с извинениями.
Когда они причалили к северному берегу, жена Каласайна, Санепта, принесла чашу с травяным отваром с медом. Бануин поблагодарил ее. В молодости она, наверное, была красивой женщиной, но годы и тяжелая жизнь лишили ее былой привлекательности.
Через час, когда все лошади были на северном берегу, Бануин с Каласайном сели на причале, прихлебывая отвар и любуясь сверкающими на воде лучами солнца.
— Неприятности в дороге? — спросил паромщик, указывая на рану.
— Не без того, зато это скрасило монотонность пути. Что произошло за последние восемь месяцев? Были набеги?
Старик пожал плечами.
— Набеги бывают всегда. Молодежи надо проверять свою силу. Умер только один человек. Он схватился с Руатайном. Глупец… А что ты везешь?
— Крашеные ткани, яркие бусы, серебряные и золотые нити. Ткань мгновенно разойдется. Она обработана особой пурпурной краской, которая не линяет. А еще специи и слитки — железные, серебряные и два золотых для Риамфады. Все должно легко продаться.
Каласайн вздохнул и слегка покраснел.
— Я извиняюсь за моего сына. Непременно верну все, что он украл.
— Знаю. Ты не отвечаешь за него, Каласайн. Некоторые просто не могут не воровать.
— Мне постоянно приходится позориться из-за него. — Они посидели несколько минут в согласном молчании. Затем паромщик снова заговорил: — Как дела на юге?
— Среди норвинов на побережье вспыхнула болезнь. Лихорадка и обесцвечивание кожи. Умер каждый шестой.
— Мы слышали. Ты был за морем на этот раз?
— Да. Я ездил на родину.
— Они все еще сражаются?
— Не дома. Их армии двинулись на запад. Они покорили многих соседей.
— Зачем? — удивился Каласайн.
— Создают империю.
— Зачем? — снова спросил паромщик.
— Наверное, чтобы всеми править. Разбогатеть за счет других. Не знаю. Может быть, им просто нравится воевать.
— Тогда они глупцы.
— Руатайн не воссоединился с Мирней? — спросил Бануин, желая сменить тему.