Конн поднял кинжал…
Лошадь так и не завершила прыжок. Она застыла в воздухе. Все всадники замерли. Воздух становился все холоднее. Конн задрожал, но не мог отвести взгляда от людей, пришедших, чтобы убить его. Внезапно они начали меняться: волосы и бороды росли с невероятной скоростью, ногти превратились почти в когти, одежда тлела, волосы побелели, плоть таяла, кожа потемнела и отвалилась от костей. За секунды их останки свалились со спин коней и упали на траву. Кости продолжали меняться, превращаясь в известь, а потом рассыпались в прах, который ветер подхватил и унес прочь. Лошади остались прежними и ожили, как только последние частицы их прежних всадников развеялись. Снова завыл ветер, и три лошади выбежали из леса. Остался четвертый, каштановый мерин.
Конн упал на колени, и тот же голос проговорил:
— Коснись дерева, дитя Оленя.
Конн обернулся и подполз к дубу, протянул руку, вцепился пальцами в кору. Желудок успокоился, и холод оставил его. Он вздохнул. Сквозь разрывы в тучах показалось солнце, заливая лес золотистым светом. Кора начала меняться и стала лицом дерева. Это было юное и прекрасное лицо, но и строгое тоже. Когда черты стали различимы, Конн понял, что это он сам.
— Ты болен, дитя Оленя. Ложись. Мы излечим тебя.
Последние силы оставили юношу, и он опустился на холодную землю лицом вниз. Она оказалась лучше любой подушки, и, уже теряя сознание, Конн увидел, как вокруг вырастает трава, принимая его в темное и сырое святилище земли.
Вместо благословенной тьмы он оказался на ярком свету, столь сильном, что из глаз заструились слезы. Прижав руки к лицу, Конн попытался спрятаться от сияния, но оно пронизывало даже кожу.
— Держись, Коннавар, — сказал другой голос. — Сейчас станет лучше.
Свет немедленно угас. Конн убрал руки с лица и открыл глаза. Сначала он не увидел ничего. Потом взор прояснился, и юноша понял, что сидит в лесу у журчащего ручейка, сияющего в полуденном солнце. На небе не было ни облачка, а деревья сияли всеми цветами — начиная от цвета крови и золота заката, кончая изумрудно-зеленым и бледно-желтым. Воздух был напоен ароматами лаванды, розы и жимолости. Такого чудесного места Конн еще не видел. И все же что-то было с ним не так. На одной и той же почве росли самые разные деревья: дуб, вяз, сосна, клен, но казалось, что у каждого собственное время года. На одних нежно зеленела первая весенняя листва, другие качали ветками с темными листьями поздней осени. И не было теней. Конн вытянул обнаженную руку — она не отбрасывала тени.
Он медленно встал и, обернувшись, посмотрел на луг. И увидел медведя. Зверь стоял — как и всадники — без движения, сверкающие цепи спускались с его массивных плеч, обвивая когтистые лапы. В раскрытой пасти торчали огромные клыки. Конн без страха приблизился и обошел его вокруг, дивясь размеру и силе. Медведь носил на себе следы многих битв, а некоторые раны были совсем свежими. Юноша попытался коснуться зверя, но рука прошла сквозь него, как сквозь воздух.
— Страшная зверюга, — проговорил голос.
Рядом с Конном появилась сияющая фигура. Тот не удивился, хотя подумал, что стоило бы.
— Страшная, но печальная, — ответил он.
— Почему печальная?
— Потому что в цепях. Такие гордые создания не должны быть скованы.
Сияющая фигура подошла к нему, взяла за руку и повела к ручью. Конн пытался разглядеть лицо спутника, но оно непрерывно менялось, переливаясь в собственном сиянии. Борода… потом она исчезла, длинные волосы… и снова нет волос. От попытки сосредоточиться у юноши закружилась голова, и он отвернулся.
— Ты сид?
— Я не сид, Коннавар. Просто давно умерший человек, чью душу они спасли и забрали с собой.
— А почему я не могу тебя разглядеть? Твои черты меняются.
— Я очень давно не принимал человеческого облика. Подожди. — Сияющая фигура на мгновение замерла, и свет вокруг нее постепенно померк. Конн сидел рядом с юношей с темными волосами и добрыми карими глазами. — Лучше?
— Да. Так ты выглядел в жизни?
— В молодости. Я прожил почти сто лет.
— А почему сиды оставили твою душу себе?
— У них были на то причины. Лучше скажи мне, почему ты спас олененка.
Конн пожал плечами.
— Он запутался в терниях. Не мог же я бросить его умирать.
— Как не мог бросить Риамфаду?
— Это другое, — покачал головой Коннавар. — Он был моим другом, а человек не бросает друзей.
— Как ты себя чувствуешь?
— Спокойно, — улыбнулся юноша. — Здесь очень хорошо, но я знаю, что это сон, а тело мое лежит в вашем лесу, холодное, мокрое и окровавленное.
— Нет. Пока ты здесь, его лечат. Тебя будет ждать новая одежда. И подарок от друга.
— Все мои друзья мертвы, — печально проговори Конн, вспомнив Бануина. Неожиданно он осознал, что может представить себе мертвое тело друга, не испытывая ненависти к людям, убившим его. — Что вы сделали со мной, чего лишили?
— Мы не лишали тебя ничего. Мы просто… отделили тебя от некоторых… человеческих инстинктов. Иначе ты не смог бы прийти сюда.
— Человеческих инстинктов?
— Ярость, жестокость, ненависть, желание мести. Ни одному из них не место здесь.
— Но я человек. Какая же моя часть здесь?
— Лучшая. Дух, свободный от уз плоти.
Конн сидел на солнышке, чувствуя себя цельным, как никогда в жизни. Оглянувшись назад, он снова посмотрел на скованного медведя.
— А зачем здесь этот зверь и эти цепи? Он и так недвижен.
— Не мы сковывали его, Коннавар. Это твои цепи.
— Мои? Не понимаю.
— Медведь и есть часть тебя, которой не место здесь. Цепи ты наложил сам — долг, ответственность, честь. Без них этот зверь был бы безжалостным убийцей. Ты готов вернуться?
Конн задумался. Здесь царил такой мир, такая гармония…
— А могу я остаться с сидами, если захочу?
— Нет, — печально ответил его собеседник. — Может быть, когда-нибудь…
Конну не хотелось возвращаться в мир, и он посидел немного молча, наслаждаясь покоем.
— Если сиды и в самом деле народ, не знающий ненависти и гнева, почему они позволяют Морригу бродить меж нами, творя такое зло?
— Интересный вопрос, Коннавар. Отвечу так: ты хотел славы, и Морригу даровала ее тебе. Ворна хотела, чтобы ее любили и понимали. Так и стало. Почему ты считаешь деяния Морригу злыми? Все наши действия — людей ли, сидов ли — приводят к некоторым последствиям, которым мы. не всегда рады. Морригу предлагает дары. Если человек принимает их, то должен быть готов к возможным последствиям. Ты просил славы. Что, если бы ты попросил о любви, или исцелении Риамфады, или мире и гармонии среди своего народа? Подумай об этом, Коннавар. Те, кто ищет даров Морригу, всегда просят о чем-нибудь для себя — личную выгоду, славу, искусство меча, прекрасных женщин или красивых мужчин. Всегда только для себя. Остерегайся судить то, что не понимаешь.
Голос стих. И мир закружился.
Он очнулся в лесу и, открыв глаза, увидел каштанового мерина, смирно стоящего рядом. Несколько мгновений в нем сохранялось чувство гармонии, которое юноша познал в стране сидов. Потом оно исчезло. Ему вспомнились преследователи и долгие дни погони, сражения и убийства. Но более всего — причины этого, и, подумав о Бануине, он ощутил жгучую ярость.
Встав на ноги, Конн увидел оставленную ему чистую одежду, аккуратно сложенную на камне. Там была рубаха из тонкой темной кожи, такой мягкой, что она казалась шелком. Черные кожаные штаны с ремнем из пятнистой змеиной кожи и пара сапог, украшенных серебром. Содрав с себя изорванную одежду, Конн натянул обновы. Как и следовало ожидать, они идеально подошли. Потом он подошел к лошади. Та недоверчиво покосилась на него, однако юноша ласково заговорил с ней, а потом осторожно погладил по морде.
Именно тогда Конн увидел меч, прислоненный к дереву. Клинок явно предназначался для всадника, лезвие было тяжелым и слегка изогнутым. Он был сделан из того же сияющего металла, что и нож, но внимание привлекала рукоять — из золота, серебра и кости, а перекрестье украшали орнамент из дубовых листьев и золотая голова медведя; на серебряном навершии мастер вырезал олененка, запутавшегося в терниях. Конн взвесил оружие в руке. Оно оказалось легче, чем он ожидал, и великолепно сбалансировано.