— А ты чего ожидал? Сушеные человеческие головы? Кости?
— Не знаю уж, чего я ждал, — признался юноша, — но явно не этого.
— Садись, Коннавар. Нам надо поговорить. Ты голоден?
— Нет, — быстро ответил он, не желая выяснять, что может держать ведьма на перекус.
— Женщина, которую ты видел, была духом — или богиней сидов, если желаешь. Слушай меня внимательно, и когда угадаешь, кто она, не называй ее имени. Одно это может принести несчастье. Как ты знаешь, есть три богини смерти. Она одна из них. Порой ее видят в облике старухи, порой — вороны. В мире душ она самая слабая из Старших Духов, однако когда речь идет о делах земных, самая злонравная из всех известных мне существ. Я впервые узнала о ее интересе к тебе, когда увидела ворона над домом Вараконна в ночь твоего рождения. Она вызвала молнию, которая сожгла меч, способный спасти твоего отца. Я видела ее вновь, когда твоя мать сказала Руатайну те ужасные и несправедливые слова. Видишь, Коннавар, она приносит несчастье и разбивает сердца. Когда она рядом, темные дела рождаются там, где прежде были только радость и смех. Знаешь ее имя?
Конн кивнул. Все дети риганте знали о Морригу, приносящей ночные кошмары.
— Но почему вы уверены, что это была она? Ворна вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Я колдунья и умею видеть такие вещи. Тебе не следовало говорить ей о своем заветном желании. У нее есть сила даровать его тебе.
— Что в этом плохого?
— Давным-давно одна женщина молилась ей, прося, чтобы ее полюбил самый красивый человек на свете — богатый, добрый и заботливый. Желание исполнилось. Он полюбил ее, но был уже женат, и братья его супруги приехали в ее хижину и разрезали ее и его на кусочки. Теперь понимаешь?
— Но ведь я просил славы. Нет цены, которую я не заплатил бы за нее.
— Как ты можешь быть таким глупым, Коннавар? — рассердилась Ворна. — Чего стоит земная слава? Кормит ли она семью? Приносит ли мир душе? Слава уходит. Она неверная девка, которая меняет одного молодого человека на другого. Расскажи мне, что тебе известно о Калаванусе.
— Во времена моего дедушки он был великим героем. Могучим воином. Он повел риганте против Морских Волков и убил их короля в поединке. У него был меч, сиявший, как огонь. Этот человек познал славу.
— Да, познал. А потом состарился и одряхлел. И продал свой меч торговцу, чтобы купить еды. Жена оставила его, сыновья забыли о нем. Когда я в последний раз видела его, он плакал в своей хижине и вспоминал дни славы.
— Я не буду, как он, — покачал головой Конн. — И не буду, как Вараконн. Враги не увидят мою спину, и люди не будут оплевывать мое имя. Бануин обещал мне железный меч. Я пойду с ним в битву. Это моя судьба.
— Мне известно кое-что про твою судьбу. Не слишком много, но вполне достаточно, чтобы предупредить: тебе нужна более высокая цель, чем просто слава. Если ты не хочешь стать лишь еще одним воином вроде Калавануса.
— Может, мне этого достаточно, — упрямо возразил он.
— Но недостаточно для твоего народа.
— Моего народа? — удивился Конн.
Ворна помолчала, потом поднялась со стула и подошла к очагу. Свет из окон померк, и она сложила поленья в очаг, однако не зажгла его.
— В прошлом году, — начала колдунья, — оголодавшая стая волков напала на львицу с пятью детенышами. Она яростно сражалась с ними, уводя от своих детей. Львица была готова умереть за них. Ей удалось убить семерых волков, но остальные четыре обошли ее. И когда львица вернулась в свое логово, детеныши были убиты и сожраны. Бесспорно, она заслужила великую славу. Однако чего это стоило? Ее раны не позволяли больше иметь львят. Она была последней из своего рода, простиравшегося к первым дням мира. Думаешь, ее заботило, что она убила семерых волков и храбрость ее непревзойденна?
Ворна сделала странный жест правой рукой. В очаге вспыхнул огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены. Со вздохом колдунья встала на ноги и подошла к полкам. Из маленькой коробочки на первой из них она достала золотую цепочку, на которой висел маленький красный опал.
— Подойди ко мне, — велела Ворна.
Конн повиновался. Он чувствовал, как от ее одежды пахнет дымом и совсем чуть-чуть лавандой и мятой. В этот момент страх перед ней навсегда исчез. Конн понял, что Ворна не только ведьма, которую все боятся. Она еще и стареющая женщина, одинокая и несчастная.
Он заглянул ей в глаза.
— Спасибо за помощь.
— Мне не нужна твоя жалость, дитя, — тихо произнесла колдунья и застегнула золотую цепочку у него на шее. — Этот талисман защитит тебя от нее… Покажи мне нож, Коннавар.
Он слегка поморщился. Ворна сказала нож, а не твой нож. Неужели знает?
Конн медленно вытащил клинок из сделанных им самим ножен. Она взяла его тонкими пальцами.
— Ты родился в сорочке, — произнесла колдунья. — Не спаси ты тогда олененка, остался бы в лесу навсегда и кровь твою выпили бы из вен. Ты догадался, что это существо было сидом?
— Нет.
— Нет, — эхом повторила она. — Они знали и об этом. Твои мысли были им открыты. Они волшебный народ. Сиды убивают без жалости, а иногда часами мучают жертву, но при этом могут позволить глупому ребенку жить, потому что он спасает олененка. И даже награждают его. — Вздохнув, Ворна вернула нож. — Иди домой, Коннавар, и обдумай мои слова.
Риамфаду считали счастливым юношей, который всегда улыбается, несмотря на то что не может ходить. Женщины ценили его броши и браслеты, а мужчины дивились рукоятям мечей и пряжкам для ремней, которые он отливал из бронзы или серебра. Его отец, Гариафа, гордился мальчиком и постоянно хвалил его. Это хорошо говорило о старом ювелире, поскольку немногие мужчины, видя, как их сыновья затмевают их, были бы так же щедры на добрые слова.
К семнадцати годам Риамфада сделал свою семью почти богатой. Бануин Иноземец отвозил его работы за море и продавал их там за невероятную, по мнению юноши, цену. Это позволило ему начать потихоньку работать с золотом.
Мальчик родился в Год Уродства, когда двое из троих детей рождались парализованными или мертвыми. Согласно обычаю, их оставляли на холме, чтобы ночью они умерли. Среди них единственным выжившим ребенком оказался Риамфада.
На рассвете пришла его мать, Виокка, прижала младенца к себе и поднесла к груди, дав ему напиться молока. Все думали, что она сошла с ума. Мать же не обращала ни на кого внимания. Собрался совет в полном составе и призвал Гариафу давать показания. Лысеющий сутулый ювелир стоял перед ними, защищая право жены растить собственного сына.
— Он был в руках богов. Они не забрали его жизнь. Теперь она принадлежит матери.
— Но как он может принести пользу нашему народу? — спросил Длинный Князь.
— Так же, как и я. Для моего ремесла не нужны ноги.
По требованию совета, вождь призвал Ворну, чтобы та изрекла предсказание. Она отказалась.
— Вы можете призывать меня, только когда людям угрожает опасность. Этот ребенок никому не угрожает.
Совет спорил долго, до середины ночи. Никогда еще не позволяли настолько увечному ребенку жить, это был первый случай в истории. Наконец, когда приблизился второй рассвет в жизни Риамфады, решение было принято. Одиннадцать против десяти проголосовали за то, чтобы Виокка растила своего сына.
К шести Риамфада уже очень ловко лепил из воска и готовил формы для отливки. У него был верный глаз, а таланту мог позавидовать отец. К десяти он придумывал и делал сложные узоры и узелочки, создавая удивительно красивые броши. Каждый день Гариафа относил мальчика в мастерскую и сажал на стул с высокой спинкой. На увечные, бесполезные ноги клали шерстяное одеяло, а худое, болезненное тело прикрепляли ремнем, чтобы удержать на месте. Тогда он склонялся к столу и приступал к работе.
И, как думали все, Риамфада был счастлив.
Что, конечно же, не соответствовало действительности. Он редко по-настоящему радовался — даже когда создавал удивительные произведения, которые заставляли видевших их пораженно вздыхать. Риамфада никогда не был по-настоящему доволен плодами своих рук, что составляло важную часть его творческого гения. Если бы его спросили, когда он впервые испытал настоящую радость, юноша, не задумываясь, назвал бы один конкретный день, когда он научился плавать в озере за водопадом Ригуан.