| | | |  |
В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит — один во всей вселенной.
Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила,
И зелень мертвую ветвей
И корни ядом напоила.
Яд каплет сквозь его кору,
К полудню растопясь от зною,
И застывает ввечеру
Густой прозрачною смолою.
К нему и птица не летит,
И тигр нейдет: лишь вихорь черный
На древо смерти набежит —
И мчится прочь, уже тлетворный.
И если туча оросит,
Блуждая, лист его дремучий,
С его ветвей, уж ядовит,
Стекает дождь в песок горючий.
1 Древо яда. (Прим. Пушкина.)
229
Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.
Принес он смертную смолу
Да ветвь с увядшими листами,
И пот по бледному челу
Струился хладными ручьями;
Принес — и ослабел и лег
Под сводом шалаша на лыки,
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.
А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи, —
Храни меня, мой талисман.
В уединеньи чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило...
Оно сокрылось, изменило...
Храни меня, мой талисман.
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Вечер тихий наступает.
Лампа круглая горит.
За стеной никто не лает
И никто не говорит.
Звонкий маятник, качаясь,
Делит время на куски,
И жена, во мне отчаясь,
Дремля штопает носки.
Я лежу, задравши ноги,
Ощущая в мыслях кол.
Помогите мне, о боги!
Быстро встать и сесть за стол.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Баллада истин наизнанку
Мы вкус находим только в сене
И отдыхаем средь забот,
Смеемся мы лишь от мучений,
И цену деньгам знает мот.
Кто любит солнце? Только крот.
Лишь праведник глядит лукаво,
Красоткам нравится урод,
И лишь влюбленный мыслит здраво.
Лентяй один не знает лени,
На помощь только враг придет,
И постоянство лишь в измене.
Кто крепко спит, тот стережет,
Дурак нам истину несет,
Труды для нас - одна забава,
Всего на свете горше мед,
Коль трезв, так море по колени,
Хромой скорее всех дойдет,
Фома не ведает сомнений,
Весна за летом настает,
И руки обжигает лед.
О мудреце дурная слава,
Мы море переходим вброд,
И лишь влюбленный мыслит здраво.
Вот истины наоборот:
Лишь подлый душу бережет,
Глупец один рассудит право,
И только шут себя блюдет,
Осел достойней всех поет,
И лишь влюбленный мыслит здраво.
© Франсуа Вийон
/Francois Villon/
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Дарю тебе сердце
На листике белом,
Дарю тебе сердце,
Что хочешь с ним делай.
Гуляй где угодно,
Ходи с ним повсюду,
Рисуй что захочешь,
Сердиться не буду.
Но лучше на нем
Рисовать не учись ты,
Пускай мое сердце
Останется чистым. »
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Тот месяц в Ташкенте
Стихи Ахматовой
Биография Ахматовой
Статьи о Анне Ахматовой
2015-04-07
 Почему же только месяц, когда я прожил в Ташкенте не менее трех лет? Да потому, что для меня тот месяц был особенным. Сорок три года спустя возникла непростая задача вспомнить далекие дни, когда люди не по своей воле покидали родные места: шла война! С большой неохотой переместился я в Ташкент из Москвы, Анна Ахматова— из блокадного Ленинграда. Так уж получилось: и она, и я — коренные петербуржцы, а познакомились за много тысяч километров от родного города. И произошло это совсем не в первые месяцы после приезда.
Где мы, временные жители узбекской столицы, чаще всего встречались? В продуктовых распределителях, у репродукторов, передававших последние известия, а литераторы, конечно, на Первомайской улице, где находилось Узбекское отделение Союза писателей. Встречались мы не обязательно на общих собраниях или лекциях, а обычно в писательской столовке. Теплыми месяцами обедали в просторном дворе, когда же наступали холода,— в продолговатом помещении, вроде застекленной веранды. В этом столовском зале мне и довелось впервые заговорить с Анной Андреевной. Поводом стала «затируха»— затертый из муки суп.
В первые дни узбекской жизни нас кормили — о чудо! — шашлыками на деревянных палочках-шампурах лакомство, поражавшее приезжих не меньше горевших уличных фонарей или незатемненных окон. Правда, вскоре многое переменилось. Фонари продолжали сиять, но появились продовольственные карточки, литеры, лимиты, а шашлыки сменили пирожки, начиненные требухой, жаренные на машинном масле.
Ну а нас с женой продолжала привлекать «затируха». С кротким сожалением Ахматова смотрела на нас, сливающих в бидон эту клейкую жижу. И, надо думать, совсем удивилась, когда жена попросила отдать ей недоеденный Ахматовой суп.
— Зачем вам? — не удержалась Анна Андреевна, стягивая почти полную не то тарелку, не то пиалу затертого супа.
Пришлось признаться, что объедки мы собираем для бак которыми обзавелись в Ташкенте. Тогда Анна Андреевна объявила, что не прочь познакомиться с нашими подопечными.
Одна из двух наших собак — Джерри какое-то время отсутствовала, никакого интереса к «затирухе» не проявила. Исчезая, Джерри никогда не возвращалась голодной. Впоследствии выяснилось, что у собаки множество адресов, где ее подкармливают. С «затирухой» разлетался другой пес, огромная овчарка по кличке Малыш. Его нам подарила дочка соседки, запретившей держать приблудную собаку.
«Собачьи» разговоры явно не увлекали Анну Андреевну, и, чтобы занять гостью, я предложил что-нибудь горячительное из того, что мы систематически получали, кажется, по лимиту. Наша гостья категорически отказалась. Тут мы вспомнили про несколько бутылок хорошего вина, полученных в Комитете драматургов. Извлеченная из-под кровати, одна из бутылок оказалась на столе. Когда содержимое ее было разлито по стаканам (рюмок в доме не было), к великой скорби нашей и веселому смеху гостьи, выяснилось: в стаканах не вино, а уксус.
— Мы оказались обладателями батареи винного уксуса, лучшего в мире,— объявила жена и предложила пару бутылок Анне Андреевне.
— Что вы!— отказалась она.— И так наша жизнь несладкая, не хватало, чтобы я шествовала по городу с бутылками уксуса.
Нет худа без добра, уксус помог избавиться от несомненной отчужденности. И все же вскоре наступила минута, когда нам, людям, в сущности, малознакомым, стало не о чем говорить. Не помог и появившийся индийский чай с унылыми серыми бубликами, которые нам время от времени выдавали вместо белого хлеба. Светский Разговор «ни о чем» не получался. Возникали паузы. Во время одной, наиболее мучительной, мне и пришло на ум поговорить про ОБЭРИУ.
О нашем содружестве Анна Андреевна знала, хотя понятия не имела, что я не только один из его создателей, но поэт, продолжающий писать стихи. Название группы весьма условно расшифровывается так: «объединение реального искусства». И состояло оно из девяти человек.
Главным образом поэтов. В дни наших встреч с Ахматовой от былого содружества остались только двое — Разумовский и я. Остальные уже не существовали. Дании Хармс, Александр Введенский, Николай Олейников были репрессированы и погибли, прозаик Дойвбер Левин убит в первые месяцы войны на Ленинградском фронте. Николай Заболоцкий продолжал отбывать заключение. Собственной смертью, от туберкулеза, умерли Константин Ватинов и Юрий Владимиров, поэт величайшей одаренности. А в год смерти ему исполнилось всего 22 года.
Анна Андреевна не слыхала про поэта Юрия Владимирова, но хорошо знала его мать, Лидию Павловну, урожденную Брюллову, правнучку прославленного живописца. Ахматова встречалась с ней, когда та была секретарем редакции известного журнала «Аполлон». В 1908 году у нее родился сын Юрий, усыновленный крупным военным, Дмитрием Петровичем Владимировым.
О Юриных литературных возможностях можно судить по детским, не раз издававшимся стихам. Однако его подлинный талант могли оценить лишь те, кому посчастливилось читать стихи Владимирова, адресованные взрослым.
После убийства Кирова среди многих и многих беспричинно высланных из Ленинграда оказалась и семья Владимировых. Им пришлось переселиться в Ташкент. Разумовский и я пытались разыскать Юриных родителей, переписка с которыми неожиданно оборвалась еще до войны, но безуспешно. Владимировых в Ташкенте не оказалось. Погиб и Юрин архив и его стихи, все до единого.
Все, что касалось ОБЭРИУ, интересовало Ахматову чрезвычайно, несмотря на ошибочную информацию, полученную ею неизвестно от кого. Ахматова полагала, что поэты ОБЭРИУ не ценят ее творчества, считают его невесомым, даже дамским. Полнейшее заблуждение. Достаточно вспомнить, что даже стихи Блока по сравнению состихами Ахматовой обэриуты считали более расплывчатыми, менее точными.
Анна Андреевна возражала. Не смогла согласиться такой оценкой любимого поэта. Теперь за столом сидела другая Ахматова, полностью раскрепощенная.
— А не выпить ли нам, друзья, чего-нибудь такого, что в уксус не превращается? — сказала Анна Андреев и улыбнулась собственной шутке.
Тревожную ташкентскую жизнь определяла наша жгучая заинтересованность: что нового на фронтах, что нового в мире? Центральные газеты шли долго, местная «Правда Востока» не удовлетворяла, оставалось радио, Ближайший от меня репродуктор находился за несколько домов, в холле Пушкинской гостиницы. Здесь рано утром я встретил Анну Андреевну.
Как бы извиняясь сказала, что всю жизнь не терпит радио, а вот проходила мимо, услышала позывные и заглянула.
Под гостиничным репродуктором мы и закончили незавершенный разговор, когда ночью с женой провожали Анну Андреевну. Теперь мы точно условились об удобном для Ахматовой вечере, чтобы послушать, что пишет она.
И вот, в условленный день и час, я впервые переступил ее порог. Мне не раз приходилось слышать мнение завсегдатаев: где бы Анна Андреевна ни жила, у нее бедлам, только с розами. Ни бедлама, ни роз я не обнаружил. Аккуратно прибранная комната, очень светлая. Во-первых, небольшая, во-вторых, почти без мебели. И на стенах, насколько вспоминается, пусто.
С чего же начался наш разговор? Кажется, помню Анна Андреевна собиралась напоить меня чаем, извиняясь, что дома ничего нет, даже бубликов. От чаепития я конечно, отказался. Предстояло главное. Анна Андреевна обещала познакомить меня с эпической поэмой, по-новому рисовавшей автора. Она не ошиблась: «Поэма без названия» (кажется, так называла тогда поэмуАхматова) отличалась от всего ею написанного.
Я не собираюсь анализировать то, что услышал в тот вечер. Могу сказать одно: на единственного в комнате слушателя (а читала Анна Андреевна так, будто перед нею был переполненный зал) поэма произвела огромное впечатление. И не только точностью ахматовского слова (эту особенность стихов Ахматовой я знал и прежде), новым было другое: только ей присущее ощущение Петербурга. Пусть ее город сказочен, даже фантастичен, для меня он подлинный, реальный.
Но вот чтение завершено. Я молчал, молчала и Анна Андреевна, понимая, конечно, какое впечатление произвела поэма.
— Да!..
Это единственное слово, которое произнес слушавший, видимо удовлетворило автора.
Потом читал я. Значительно меньше. В 1941 году из Ленинграда я уезжал не в Москву, а под Москву (работать с Разумовским). То, что я принес к Анне Андреевне, было восстановлено в Ташкенте. Стихи и многое другое осталось в Ленинграде. Потом выяснилось, восстанавливал я не напрасно. Читал главным образом написанное перед войной.
«Песня быка», так называлось стихотворение, которое больше других понравилось Анне Андреевне. По ее просьбе стихотворение было прочитано дважды, а когда чтение закончилось, я сказал:
— Разрешите посвятить его вам. Пройдет время, может быть, это стихотворение дойдет и до читателя.
— Не сомневаюсь,— сказала Анна Андреевна. — Нас ждут другие времена. Я вам тоже что-нибудь посвящу из того, что напишу. Обязательно.
Так закончилась, я бы так сказал, концертная часть вечера. Разговоры длились долго, до глубокой ночи.
Анна Андреевна сказала, что в каждом художнике — в этом она совершенно убеждена — их несколько, но проявляют они себя в разные периоды жизни, под воздействием разных обстоятельств.
— Мы знаем несколько Цветаевых, несколько Маяковских. Пастернаков, наконец, Блоков. А взгляните на мою поэзию: Ахматовых тоже несколько, разве сопоставимы стихи военных лет и дореволюционной лирики?..
Я не мог не согласиться, считая, что «Поэма без названия», или «Поэма без героя», как она стала вскоре называться,— совершенно новый этап в поэзии Анны Андреевны.
Кстати сказать, когда шел разговор о поэме, я возражал против многочисленных эпиграфов, которые, как мне казалось, да и сегодня кажется, неверно ориентируют читателя на сугубую литературность произведения, чего нет и в помине. И хотя в поэме нет слов о пророчестве опальной императрицы: «Быть пусту месту сему», оно не только подтверждается самой жизнью, постоянно ощущается в необычайно емком, глубоко вместительном произведении.
Анна Андреевна задумалась, а потом сказала, что через чужие слова она хочет «вытащить на свет второй и третий подтекст Поэмы».
— Я собираюсь написать послесловие, частично оно уже написано, которое многое объяснит.
Мне же казалось, что поэзия автора достаточно точно выражена и не нуждается ни в эпиграфах, ни в послесловиях.
Вспоминается, что Анна Андреевна много и убежденно говорила про «точность авторского выражения» (ее определение), совершенно необходимую для профессионалов, но, к сожалению, отсутствующую у многих современных поэтов. И еще, что гладкость, которой несложно добиться, не есть точность. Совершенно верно говорят далекие друг другу поэты Пастернак и Маршак: самое важное в подлинной литературе — незаменимость слова, когда в каждом случае слово никаким другим заменено быть не может.
Однажды в столовой Союза зашел разговор о книге стихов Ахматовой, выпущенной ташкентским издательством. Анна Андреевна иронизировала:
— Мне дали, даже совестно сказать, сколько экземпляров, меньше, чем предусмотрено типовым договором.
А когда мы остались наедине, Анна Андреевна посоветовала:
— Зайдите в центральный книжный магазин, покажите писательский билет, обязательно подействует.
И подействовало. Купил один экземпляр, больше не дали.
Несколькими днями раньше я получил от брата Олега, командира тральщика, письмо. Из книжного магазина я прямым путем направился к Анне Андреевне. Показал «трофей» и попросил надписать. Не мне — морякам-балтийцам, что на олеговском тральщике. «Нашим защитникам. Анна Ахматова», — надписала Анна Андреевна.
Ответ с благодарностью и описанием, «с каким воcторгом» — так и было сказано — читали моряки стих Ахматовой, я получил лишь через много месяцев. Неожиданно уехал по вызову реперткома в Москву, там задержался года на полтора. Когда вернулся (жена оставалась в Ташкенте), Анна Андреевна была уже в Ленинграде.
В заключение еще один сюжет, к которому Анна Андреевна сама не раз возвращалась: что будет после войны Анна Андреевна была переполнена оптимизмом.
— Нас ждут необыкновенные дни,— повторяла она.
Вот увидите, будем писать то, что считаем необходимым. Возможно, через пару лет меня назначат редактором ленинградской «Звезды». Я не откажусь.
Предсказать дальнейший ход событий не мог никто, даже Анна Андреевна. И то великое значение, которое имело для Советского Союза триумфальное завершение войны, и что последует.
...Анна Андреевна испытала это на собственной жизни.
Свои заметки про жизнь в Ташкенте по соседству с Ахматовойхочу завершить на юмористической ноте.
Очевидно, читатель не забыл, что Анна Андреевна обещала одно стихотворение, которое напишет в будущем, посвятить моей персоне. И вот лет десять назад, листая очередной стихотворный сборник Ахматовой, я обнаружил стихотворение, кажется начала 60-х годов, посвященное «И. Б.». Значит — мне! Анна Андреевна не забыла, сомнений нет. Я не скрывал своего открытия. Однако амбиции оказались напрасными. Мои «доброжелатели» с радостью сообщили: это стихотворение никакого отношения ко мне не имеет и посвящено другому человеку, у которого те же инициалы.
Что же касается обещания, которого Анна Андреевна вроде бы не сдержала, у меня нет, да и быть не может, претензий. Экстренно уезжая в Москву, я даже не попрощался с Анной Андреевной. У дверей ее комнаты мне кто-то сообщил, что она уехала, не помню куда, кажется, на выступление в воинской части и вернется через несколько дней. В дальнейшем ни в Москве, ни в Ленинграде я ни разу не напомнил Ахматовой о своем существовании, так уж получилось... |
|
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Ты прекрасная, нежная женщина
 |
Ты прекрасная, нежная женщина,
Но бываешь сильнее мужчин.
Тот, кому ты судьбой обещана,
На всю жизнь для тебя один.
Он найдет тебя, неповторимую,
Или, может, уже нашел.
На руках унесет любимую,
В мир, где будет вдвоем хорошо.
Ты сильна красотой и женственна
И лежит твой путь далеко.
Но я знаю, моя божественная,
Как бывает тебе нелегко.
Тают льдинки обид колючие
От улыбки и нежных слов.
Лишь бы не было в жизни случая,
Когда милый предать готов.
Назначеньем своим высокая,
Дочь, подруга, невеста, жена,
Невозможно постичь это многое,
Где разгадка порой не нужна.
А нужны глаз озера чистые
И твой добрый и светлый смех.
И смирюсь, покорюсь, не выстою
Перед тайной улыбок тех... |
|
| Асадов Эдуард |
Д
http://www.supertosty.ru/stihi/stih_971.html
|
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
9 способов искать информацию в яндексе, о которых не знает 96% пользователей
1. Как найти точную фразу или форму слова
С помощью оператора » «. Заключите фразу или слово в кавычки, и Яндекс будет искать веб-страницы, где есть ровно такая фраза (форма слова).
Пример:
["я к вам пишу"]
2. Как найти цитату, в которой пропущено слово
Забыли слово в цитате? Возьмите всю цитату в кавычки, а вместо пропущенного слова поставьте звездочку *. Цитата найдется вместе с забытым словом.
Пример:
["ночь улица * аптека"]
3. Как найти любые из нескольких слов
Просто перечислите все подходящие варианты через вертикальный слеш: |. Яндекс будет искать документы с любым из этих слов.
Пример:
[ананасы | рябчики | шампанское]
[дачные участки (рублевское | киевское | минское) шоссе]
4. Как найти слова в пределах одного предложения
Используйте оператор с красивым именем «амперсанд» — &. Если соединить слова амперсандом, Яндекс найдет документы, где эти слова стоят в одном предложении.
Пример:
[памятник Пушкину & Псков]
5. Как найти документ, содержащий определённое слово
Поставьте перед нужным словом плюс, не отделяя его от слова пробелом. В запрос можно включить несколько обязательных слов.
Пример:
[Памятник Шолохову + бульвар]
6. Как исключить слово из поиска
Поставьте минус перед словом, которое вы не хотите видеть в ответах. Так можно исключить даже несколько слов:
Пример:
[мумий тролль мультфильм -рок -лагутенко]
[схемы вязания спицами -купить]
7. Как искать на определенном сайте
Для этого подойдет оператор site. Он позволяет прямо в запросе указать сайт, на котором нужно искать. Только обязательно поставьте после site двоеточие.
Пример:
[конституция рф site:consultant(точка)ru]
[маяковский окна site:lib(точка)ru]
8. Как искать документы определенного типа
Вам нужен оператор mime. Поставьте в запросе mime, двоеточие и затем тип документа, который вам нужен. Например, pdf или doc.
Пример:
[заявление на загранпаспорт mime df]
9. Как искать на сайтах на определенном языке
С помощью оператора lang. После lang нужно поставить двоеточие и написать, на каком языке вам нужны документы. Если это русский язык, то нужно указать ru, если украинский — uk. Белорусский язык обозначается как be, английский — en, французский — fr.
Пример:
[void glClearColor lang:ru]
Скрыть ↑↑
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Колодец
Колодец вырыт был давно.
Все камнем выложено дно,
А по бокам, пахуч и груб,
Сработан плотником был сруб.
Он сажен на семь в глубину
И уже виделся ко дну.
А там, у дна, вода видна,
Как смоль густа, как смоль черна.
Но опускаю я бадью,
И слышен всплеск едва-едва,
И ключевую воду пьют
Со мной и солнце и трава.
Вода нисколько не густа,
Она как стеклышко чиста,
Она нисколько не черна
Ни здесь, в бадье, ни там у дна.
Я думал, как мне быть с душой
С моей не так уж и большой:
Закрыть ли душу на замок,
Чтоб я потом разумно мог
За каплей каплю влагу брать
Из темных кладезных глубин
И скупо влагу отдавать
Чуть-чуть стихам, чуть-чуть любви!
И чтоб меня такой секрет
Сберег на сотню долгих лет.
Колодец вырыт был давно,
Все камнем выложено дно,
Но сруб осыпался и сгнил,
И дно подернул вязкий ил.
Крапива выросла вокруг,
И самый вход заткал паук.
Сломав жилище паука,
Трухлявый сруб задев слегка,
Я опустил бадью туда,
Где тускло брезжила вода.
И зачерпнул - и был не рад:
Какой-то тлен, какой-то смрад.
У старожила я спросил:
- Зачем такой колодец сгнил?
- А как не сгнить ему, сынок,
Хоть он и к месту, и глубок,
Да из него который год
Уже не черпает народ.
Он доброй влагою налит,
Но жив, пока народ поит. -
И понял я, что верен он,
Великий жизненный закон:
Кто доброй влагою налит,
Тот жив, пока народ поит.
И если светел твой родник,
Пусть он не так уж и велик,
Ты у истоков родника
Не вешай от людей замка,
Душевной влаги не таи,
Но глубже черпай и пои!
И, сберегая жизни дни,
Ты от себя не прогони
Ни вдохновенья, ни любви,
Но глубже черпай и живи!
|
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Иванушки
Старик орает. Ткет холсты старуха,
Румяна дочка. Полон сундучок.
А на печи, держа в руках краюху,
Иванушка - простите - дурачок.
В тонах доброжелательных и красках,
Русоволосы, мыслями легки,
На всех печах, во всех народных сказках
Иванушки - простите - дурачки.
На теплых кирпичах, объяты ленью,
Считая мух, они проводят дни.
Зато потом - по щучьему веленью -
Все моментально делают они.
Драконов страшных тотчас побеждают
И, огненные головы рубя,
Невинных из темниц освобождают,
Берут царевен замуж за себя.
Забыв о печках, мамках и салазках,
На Сивках-Бурках мчат во все концы.
Как хорошо: во всех народных сказках
Иванушки выходят - молодцы.
Ан нет, и впрямь: и царство все проспали,
И отдали в разор красу земли...
Царевен в сказках доблестно спасали,
А подлинных царевен не спасли.
Настала очередь моя
Когда Россию захватили
И на растленье обрекли,
Не все России изменили,
Не все в предатели пошли.
И забивались тюрьмы теми,
В ком были живы долг и честь.
Их поглощали мрак и темень,
Им ни числа, ни меры несть.
Стреляли гордых, добрых, честных,
Чтоб, захватив, упрочить власть.
В глухих подвалах повсеместно
Кровища русская лилась.
Все для захватчиков годилось -
Вранье газет, обман, подлог.
Когда бы раньше я родился,
И я б тогда погибнуть мог.
Когда, вселяя тень надежды,
Наперевес неся штыки,
В почти сияющих одеждах
Шли Белой Гвардии полки,
А пулеметы их косили,
И кровь хлестала, как вода,
Я мог погибнуть за Россию,
Но не было меня тогда.
Когда (ах, просто как и мудро),
И день и ночь, и ночь и день
Крестьян везли в тайгу и тундру
Из всех российских деревень,
От всех черемух, лип и кленов,
От речек, льющихся светло,
Чтобы пятнадцать миллионов
Крестьян российских полегло,
Когда, чтоб кость народу кинуть,
Назвали это "перегиб",
Я - русский мальчик - мог погибнуть,
И лишь случайно не погиб.
Я тот, кто, как ни странно, вышел
Почти сухим из кутерьмы,
Кто уцелел, остался, выжил
Без лагерей и без тюрьмы.
Что ж, вспоминать ли нам под вечер,
В передзакатный этот час,
Как, души русские калеча,
Подонков делали из нас?
Иль противостоя железу,
И мраку противостоя,
Осознавать светло и трезво:
Приходит очередь моя.
Как волку, вырваться из круга,
Ни чувств, ни мыслей не тая.
Прости меня, моя подруга,
Настала очередь моя.
Я поднимаюсь, как на бруствер,
Но фоне трусов и хамья.
Не надо слез, не надо грусти -
Сегодня очередь моя!
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Северные березы
Хорошо вам, красивые, белые сестры,
Белоствольными рощами тихо стоять,
Не под северным ветром, как лезвие, острым,
Не от северных жгучих морозов стонать.
Хорошо вам, прямые и стройные станом,
И легко зеленеть, и легко золотеть.
Ваши кроны подобны зеленым фонтанам,
Словно женские волосы, каждая ветвь.
Ваши корни блаженствуют в мягком суглинке,
Под зеленым покровом цветущей травы.
Среди ржи вы красуетесь, как на картинке,
И бессмертных стихов удостоены вы.
Только как сохранить эти пышные верви,
И стволов прямизну, и приветливый вид,
Если ветви стрижет обжигающий ветер,
Если корни скользят о холодный гранит.
Где роскошного летнего полдня сиянье
Или теплых и тихих ночей благодать?
Наша жизнь - это только противостоянье
И одна невеликая цель - устоять.
Валуны, плывуны, непогожее лето,
И зазимок опять, и мороз недалек.
И тепла, и добра, и вселенского света
Нам отпущен жестокий и скудный паек.
Просветленные дни, словно птицы - пролетом,
Промелькнули, и нет от зимы до зимы.
Мы суровой природы раздавлены гнетом,
Где бы просто расти, извиваемся мы.
О стволах, как свечах, не мечтаем подавно,
О какой же метать прямизне и красе:
Все в буграх и узлах, в черных все бородавках,
Перекручены все, переверчены все.
Утешаться ли нам? Говорят, древесина,
Если мы попадем под пилу и топор,
Древесина у нас уникально красива,
За узором - узор, за узором - узор.
Тот оттенок ее, золотист или розов,
Полировки ее драгоценная гладь:
Вот во что отложились вера и морозы,
Как страданья поэта ложатся в тетрадь.
Все, что было жестокостью, стойкостью, болью,
Золотыми словами сверкает с листа.
Утешаться ли нам, что суровая доля
По конечному счету и есть красота?
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Стрела
В глазах расплывчато и ало,
На взмахе дрогнула рука.
Ты как стрела, что в грудь попала
Пониже левого соска.
Несется дальше грохот брани,
А я гляжу, глаза скося:
И с ней нельзя, торчащей в ране,
И выдернуть ее нельзя.
Сползу с коня, раскину руки.
Стрела дрожит от ветерка.
За крепкий сон, за краткость муки
Спасибо, меткая рука.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Мужчины
Пусть вороны гибель вещали
И правило пир воронье,
Мужскими считались вещами
Кольчуга, седло и копье.
Во время военной кручины
В полях, в ковылях, на снегу
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины
Пути заступали врагу.
Пусть жены в ночи голосили
И пролитой крови не счесть,
Мужской принадлежностью были
Мужская отвага и честь.
Таится лицо под личиной,
Но глаз пистолета свинцов.
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины
К барьеру вели подлецов.
А если звезда не светила
И решкой ложилась судьба,
Мужским достоянием было
Короткое слово - борьба.
Пусть небо черно, как овчина,
И проблеска нету вдали,
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины
В остроги сибирские шли.
Я слухам нелепым не верю,-
Мужчины теперь, говорят,
В присутствии сильных немеют,
В присутствии женщин сидят.
И сердце щемит без причины,
И сила ушла из плеча.
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины,
Вы помните тяжесть меча?
Врага, показавшего спину,
Стрелы и копья острие,
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины,
Вы помните званье свое?
А женщина - женщиной будет,
И мать, и сестра, и жена,
Уложит она и разбудит,
И даст на дорогу вина.
Проводит и мужа и сына,
Обнимет на самом краю...
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины,
Вы слышите песню мою?
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Колодец
Колодец вырыт был давно.
Все камнем выложено дно,
А по бокам, пахуч и груб,
Сработан плотником был сруб.
Он сажен на семь в глубину
И уже виделся ко дну.
А там, у дна, вода видна,
Как смоль густа, как смоль черна.
Но опускаю я бадью,
И слышен всплеск едва-едва,
И ключевую воду пьют
Со мной и солнце и трава.
Вода нисколько не густа,
Она как стеклышко чиста,
Она нисколько не черна
Ни здесь, в бадье, ни там у дна.
Я думал, как мне быть с душой
С моей не так уж и большой:
Закрыть ли душу на замок,
Чтоб я потом разумно мог
За каплей каплю влагу брать
Из темных кладезных глубин
И скупо влагу отдавать
Чуть-чуть стихам, чуть-чуть любви!
И чтоб меня такой секрет
Сберег на сотню долгих лет.
Колодец вырыт был давно,
Все камнем выложено дно,
Но сруб осыпался и сгнил,
И дно подернул вязкий ил.
Крапива выросла вокруг,
И самый вход заткал паук.
Сломав жилище паука,
Трухлявый сруб задев слегка,
Я опустил бадью туда,
Где тускло брезжила вода.
И зачерпнул - и был не рад:
Какой-то тлен, какой-то смрад.
У старожила я спросил:
- Зачем такой колодец сгнил?
- А как не сгнить ему, сынок,
Хоть он и к месту, и глубок,
Да из него который год
Уже не черпает народ.
Он доброй влагою налит,
Но жив, пока народ поит. -
И понял я, что верен он,
Великий жизненный закон:
Кто доброй влагою налит,
Тот жив, пока народ поит.
И если светел твой родник,
Пусть он не так уж и велик,
Ты у истоков родника
Не вешай от людей замка,
Душевной влаги не таи,
Но глубже черпай и пои!
И, сберегая жизни дни,
Ты от себя не прогони
Ни вдохновенья, ни любви,
Но глубже черпай и живи!
Та минута была золотая
Верно, было мне около году,
Я тогда несмышленышем был,
Под небесные синие своды
Принесла меня мать из избы.
И того опасаясь, возможно,
Чтобы сразу споткнуться не мог,
Посадила меня осторожно
И сказала: "Поползай, сынок!"
Та минута была золотая -
Окружила мальца синева,
А еще окружила густая,
Разгустая трава-мурава.
Первый путь от цветка до подола,
Что сравнится по трудности с ним?
Он пролег по земле, не по полу,
Не под крышей - под небом самим.
Все опасности белого света
Начинались на этом лугу.
Мне подсунула камень планета
На втором от рожденья шагу.
И упал, и заплакал, наверно,
И барахтался в теплой пыли...
Сколько, сколько с шагов этих первых
Перехожено мною земли!
Мне достались в хозяйские руки
Ночи звездные, в росах утра.
Не трава, а косматые буки
Окружали меня у костра.
На тянь-шаньских глухих перевалах
Я в снегу отпечатал следы.
Заполярные реки, бывало,
Мне давали студеной воды.
Молодые ржаные колосья
Обдавали пыльцою меня,
И тревожила поздняя осень,
Листопадом тихонько звеня.
Пусть расскажут речные затоны,
И луга, и леса, и сады:
Я листа без причины не тронул
И цветка не сорвал без нужды.
Это в детстве, но все-таки было:
И трава, и горячий песок,
Мать на землю меня опустила
И сказала: "Поползай, сынок!"
Тот совет не пошел бы на пользу,
Все равно бы узнал впереди -
По планете не следует ползать,
Лучше падай, но все же иди!
Так иду от весны до весны я,
Над лугами грохочет гроза,
И смотрю я в озера земные
Все равно что любимой в глаза.
Над черными елями серпик луны
Над черными елями серпик луны,
Зеленый над черными елями.
Все сказки и страсти седой старины,
Все веси и грады родной стороны -
Тот серпик над черными елями.
Катился на Русь за набегом набег
Из края степного, горячего,
На черные ели смотрел печенег
И в страхе коней поворачивал.
Чего там?
Мертво?
Или реки, струясь,
Текут через мирные нажити?
За черные ели орда ворвалась...
А где она, может, покажете?
В российском лесу гренадер замерзал,
Закрыться глаза не успели.
И долго светился в стеклянных глазах
Тот серпик над черными елями.
За черные ели родной стороны
Врывались огонь и железо...
Над черными елями серпик луны
В ночное безмолвие врезан.
Чего там?
Мертво?
Иль трубы дымят?
Глубоко ли кости повсюду лежат,
Иль моют их ливни косые?
Над черными елями звезды дрожат,
В безмолвии лунном снежинки кружат...
Эй вы, осторожней с Россией!
Сказка
В храме - золоченые колонны,
Золоченая резьба сквозная.
От полу до сводов поднимались.
В золоченых ризах все иконы,
Тускло в темноте они мерцали.
Даже темнота казалась в храме
Будто бы немного золотая.
В золотистом сумраке горели
Огоньками чистого рубина
На цепочках золотых лампады.
Рано утром приходили люди,
Богомольцы шли и богомолки.
Возжигались трепетные свечи,
Разливался полусвет янтарный.
Фимиам под своды поднимался
Синими душистыми клубами.
Острый луч из верхнего окошка
Сквозь куренья дымно прорезался.
И неслось ликующее пенье
Выше голубого фимиама,
Выше золотистого тумана
И колонн резных и золоченых.
В храме том за ризою тяжелой,
За рубиновым глазком лампады
Пятый век скорбела Божья Матерь
С ликом, над Младенцем наклоненным,
С длинными тенистыми глазами,
С горестью у рта в глубокой складке.
Кто, какой мужик нижегородский,
Живописец, инок ли смиренный,
С ясно-синим взглядом голубиным,
Муж ли с ястребиными глазами,
Вызвал к жизни тихий лик прекрасный,-
Мы о том гадать теперь не будем.
Живописец был весьма талантлив.
Пятый век скорбела Божья Матерь
О распятом сыне Иисусе.
Но, возможно, оттого скорбела,
Что уж очень много слез и жалоб
Ей носили женщины-крестьянки,
Богомолки в черных полушалках
Из окрестных деревень ближайших.
Шепотом вверяли, с упованьем,
С робостью вверяли и смиреньем:
"Дескать, к Самому-то уж боимся,
Тоже нагрешили ведь немало,
Как бы не разгневался, накажет,
Да и что по пустякам тревожить?
Ну а Ты уж буде похлопочешь
Перед Сыном с нашей просьбой глупой,
С нашею нуждою недостойной.
Сердце материнское смягчится,
Там, где у судьи не дрогнет сердце.
Потому тебя и называем
Матушкой-заступницей. Помилуй!"
А потом прошла волна большая,
С легким хрустом рухнули колонны,
Цепи все по звенышку распались,
Кирпичи рассыпались на щебень,
По песчинке расточились камни,
Унесло дождями позолоту.
В школу на дрова свезли иконы.
Расплодилась жирная крапива,
Где высоко поднимались стены
Белого сверкающего храма.
Жаловаться ходят нынче люди
В областную, стало быть, газету.
Вот на председателя колхоза
Да еще на Петьку-бригадира.
Там, ужо, отыщется управа!
Раз я ехал, жажда одолела.
На краю села стоит избушка.
Постучался, встретила старушка,
Пропустила в горенку с порога.
Из ковша напился, губы вытер
И шагнул с ковшом к перегородке,
Чтоб в лоханку выплеснуть остатки
(Кухонька была за занавеской.
С чугунками, с ведрами, с горшками).
Я вошел туда и, вздрогнув, замер:
Средь кадушек, чугунков, ухватов,
Над щелястым полом, над лоханью,
Расцветая золотым и красным,
Божья Матерь на скамье ютится
В золотистых складчатых одеждах,
С ликом, над Младенцем наклоненным,
С длинными тенистыми глазами,
С горечью у рта в глубокой складке.
- Бабушка, отдай ты мне икону,
Я ее - немедленно в столицу...
Разве место ей среди кадушек,
Средь горшков и мисок закоптелых!
- А зачем тебе? Чтоб насмехаться,
Чтобы богохульничать над нею?
- Что ты, бабка, чтоб глядели люди!
Место ей не в кухне, а в музее.
В Третьяковке, в Лувре, в Эрмитаже.
- Из музею были не однажды,
Предлагали мне большие деньги.
Так просили, так ли уж просили,
Даже жалко сделалось, сердешных.
Но меня притворством не обманешь,
Я сказала: "На куски разрежьте,
Выжгите глаза железом,
Божью Матерь, Светлую Марию
Не отдам бесам на поруганье".
- Да какие бесы, что ты, бабка!
Это все - работники искусства.
Красоту ценить они умеют, Красоту по капле собирают.
- То-то! Раскидавши ворохами,
Собирать надумали крохами.
- Да зачем тебе она? Молиться -
У тебя ведь есть еще иконы.
- Как зачем? Я утором рано встану,
Маслицем протру ее легонько,
Огонек затеплю перед ликом,
И она поговорит со мною.
Так-то ли уж ласково да складно
Говорить Заступница умеет.
- Видно, ты совсем рехнулась, бабка!
Где же видно, чтоб доска из липы,
Даже пусть и в красках золотистых,
Говорить по-нашему умела!
- Ты зачем пришел? Воды напиться?
Ну так - с Богом, дверь-то уж открыта!
Ехал я среди полей зеленых,
Ехал я средь городов бетонных,
Говорил с людьми, обедал в чайных,
Ночевал в гостиницах районных.
Постепенно стало мне казаться
Сказкой или странным сновиденьем,
Будто бы на кухне у старушки,
Где горшки, ухваты и кадушки,
На скамейке тесаной, дубовой
Прижилась, ютится Божья Матерь
В золотистых складчатых одеждах,
С ликом, над Младенцем наклоненным,
С длинными тенистыми глазами,
С горечью у рта в глубокой складке.
Бабка встанет, маслицем помажет,
Огонек тихонечко засветит.
Разговор с Заступницей заводит...
Понапрасну ходят из музея.
Ястреб
Я вне закона, ястреб гордый,
Вверху кружу.
На ваши поднятые морды
Я вниз гляжу.
Я вне закона, ястреб сизый,
Вверху парю.
Вам, на меня глядящим снизу,
Я говорю.
Меня поставив вне закона,
Вы не учли:
Сильнее вашего закона
Закон Земли.
Закон Земли, закон Природы,
Закон Весов.
Орлу и щуке пойте оды,
Прославьте сов!
Хвалите рысь и росомаху,
Хорей, волков...
А вы нас всех, единым махом,-
В состав врагов,
Несущих смерть, забывших жалость,
Творящих зло...
Но разве легкое досталось
Нам ремесло?
Зачем бы льву скакать в погоне,
И грызть, и бить?
Траву и листья есть спокойней,
Чем лань ловить.
Стальные когти хищной птицы
И нос крючком,
Чтоб манной кашкой мне кормиться
И молочком?
Чтобы клевать зерно с панели,
Как голубям?
Иль для иной какой-то цели,
Не ясной вам?
Так что же, бейте, где придется,
Вы нас, ловцов.
Все против вас же обернется
В конце концов!
Для рыб, для птиц любой породы,
Для всех зверей
Не ваш закон -
Закон Природы,
Увы, мудрей!
Так говорю вам, ястреб-птица,
Вверху кружа.
И кровь растерзанной синицы
Во мне свежа.
Аргумент
О том, что мы сюда не прилетели
С какой-нибудь таинственной звезды,
Нам доказать доподлинно успели
Ученых книг тяжелые пуды.
Вопросы ставить, право, мало толку -
На все готов осмысленный ответ.
Все учтено, разложено по полкам,
И не учтен лишь главный аргумент.
Откуда в сердце сладкая тревога
При виде звезд, рассыпанных в ночи?
Куда нас манит звездная дорога
И что внушают звездные лучи?
Какая власть настойчиво течет к нам?
Какую тайну знают огоньки?
Зачем тоска, что вовсе безотчетна,
И какова природа той тоски?
Давным-давно
Давным-давно известно людям,
Что при разрыве двух людей
Сильнее тот, кто меньше любит,
Кто больше любит, тот слабей.
Но я могу сказать иначе,
Пройдя сквозь ужас этих дней:
Кто больше любит, тот богаче,
Кто меньше любит, тот бедней.
Средь ночи злой, средь ночи длинной
Вдруг возникает крик в крови:
О, Боже, смилуйся над милой,
Пошли ей капельку любви!
Волки
Мы - волки,
И нас
По сравненью с собаками
Мало.
Под грохот двустволки
Год от году нас
Убывало.
Мы как на расстреле
На землю ложились без стона.
Но мы уцелели,
Хотя и живем вне закона.
Мы - волки, нас мало,
Нас, можно сказать,- единицы.
Мы те же собаки,
Но мы не хотели смириться.
Вам блюдо похлебки,
Нам проголодь в поле морозном,
Звериные тропки,
Сугробы в молчании звездном.
Вас в избы пускают
В январские лютые стужи,
А нас окружают
Флажки роковые все туже.
Вы смотрите в щелки,
Мы рыщем в лесу на свободе.
Вы в сущности - волки,
Но вы изменили породе.
Вы серыми были,
Вы смелыми были вначале.
Но вас прикормили,
И вы в сторожей измельчали.
И льстить и служить
Вы за хлебную корочку рады,
Но цепь и ошейник
Достойная ваша награда.
Дрожите в подклети,
Когда на охоту мы выйдем.
Всех больше на свете
Мы, волки, собак ненавидим
|
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Давным-давно
Давным-давно известно людям,
Что при разрыве двух людей
Сильнее тот, кто меньше любит,
Кто больше любит, тот слабей.
Но я могу сказать иначе,
Пройдя сквозь ужас этих дней:
Кто больше любит, тот богаче,
Кто меньше любит, тот бедней.
Средь ночи злой, средь ночи длинной
Вдруг возникает крик в крови:
О, Боже, смилуйся над милой,
Пошли ей капельку лю
| | Комментариев: 1 | |
|
| |
"1.
Венок сонетов - давняя мечта,
Изведать власть железного канона!
Теряя форму, гибнет красота,
А форма четко требует закона.
Невыносима больше маета
Аморфности, неряшливости тона,
До скрежета зубовного, до стона,
Уж если так, пусть лучше немота.
Прошли, прошли Петрарки времена,
Но в прежнем ритме синяя волна
Бежит к земле из дали ураганной.
И если ты все ж мастер и поэт,
К тебе придет классический сонет -
Вершина формы строгой и чеканной.
"2.
Вершина формы, строгой и чеканной -
Земной цветок: жасмин, тюльпан, горлец,
Кипрей и клевер, лилии и канны,
Сирень и роза, ландыш, наконец.
Любой цветок сорви среди поляны -
Тончайшего искусства образец,
Не допустил ваятеля резец
Ни одного малейшего изъяна.
Как скудно мы общаемся с цветами.
Меж красотой и суетными нами
Лежит тупая жирная черта.
Но не считай цветенье их напрасным,
Мы к ним идем, пречистым и прекрасным,
Когда невыносима суета.
"3.
Когда невыносима суета,
И возникает боль в душе глубоко,
И складка горькая ложится возле рта,
Я открываю том заветный Блока.
Звенит строка, из бронзы отлита,
Печального и гордого пророка,
Душа вольна, как вольная дорога,
И до звезды бездонна высота.
О, Блок! О, Бог! Мертвею, воскреси!
Кидай на землю, мучай, вознеси
Скрипичной болью, музыкой органной
Чисты твоей поэзии ключи.
Кричать могу. Молчанью научи,
К тебе я обращаюсь в день туманный.
4.
К тебе я обращаюсь в день туманный,
О Родина, ужели это сны -
Кладу букет черемухи духмяной
На холмик глины около сосны.
И около березы. И в Тарханах.
И у церковной каменной стены.
Поэты спят… Те стойкой ресторанной,
Те пошлостью, те пулей сражены.
А нас толпа. Мы мечемся. Мы живы.
Слова у нас то искренни, то лживы.
Тот без звезды, а этот без креста.
Но есть дела. Они первостепенны.
Да ты еще маячишь неизменно,
О, белизна бумажного листа!
5.
О, белизна бумажного листа!
Ни завитка, ни черточки, ни знака.
Ни мысли и ни кляксы. Немота.
И слепота. Нейтральная бумага.
Пока она безбрежна и чиста,
Нужны или наивность иль отвага
Для первого пятнающего шага -
Оставишь след и не сотрешь следа.
Поддавшись страшной власти новизны,
Не оскверняй великой белизны
Поспешным жестом, пошлостью пространной
Та белизна - дорога и судьба,
Та белизна - царица и раба,
Она источник жажды окаянной.
6.
Она источник жажды окаянной -
Вся жизнь, что нам назначено прожить,
И соль, и мед, и горечь браги пьяной,
Чем больше пьешь, тем больше хочешь пить.
Сладко вино за стенкою стаканной,
Мы пьем и льем, беспечна наша прыть
До той поры, когда уж нечем крыть
И жалок мусор мелочи карманной.
За ледоход! За дождь! За листопад!
За синий свод - награду из наград,
За жаворонка в полдень осиянный!
За все цветы, за все шипы земли,
За постоянно брезжащий вдали,
Манящий образ женщины желанной.
7.
Манящий образ женщины желанной...
Да - помыслы, да - книги, да - борьба.
Но все равно - одной улыбкой странной
Она творит героя и раба.
Ты важный, нужный, многогранный,
Поэт, главарь - завидная судьба!
Уйдет с другим - и ты сойдешь с ума
И будешь бредить пулею наганной.
Немного надо - встретиться, любя.
Но если нет, то всюду ждут тебя
В пустых ночах пустые города.
Да - все-таки надежды слабый луч,
Да - все-таки сверкнувшая из туч
В ночи осенней яркая звезда.
8.
В ночи осенней яркая звезда.
Перед тобой стою среди дороги.
О чем горишь, зовешь меня куда,
Какие ждут невзгоды и тревоги?
Проходит лет, событий череда,
То свет в окне, то слезы на пороге,
Глаза людей то ласковы, то строги -
Все копится для страшного суда.
Для каждого наступит судный день:
Кем был, кем стал, где умысел, где лень?
Ты сам себе и жертва и палач.
Ну, что ж, ложись на плаху головою,
Но оставайся все-таки собою,
Себя другим в угоду не иначь.
9.
Себя другим в угоду не иначь.
Они умней тебя и совершенней,
Но для твоих вопросов и задач
Им не найти ответов и решений.
Ты никуда не денешься, хоть плачь,
От прямиков, окольностей, кружений,
От дерзновенных взлетов и крушений,
От всех твоих побед и неудач.
Привалов нет, каникул не бывает.
В пути не каждый сразу понимает,
Что жизнь не тульский пряник, не калач.
Рюкзак годов все крепче режет плечи,
Но если вышел времени навстречу,
Души от ветра времени не прячь!
10.
Души от ветра времени не прячь!
Стоять среди железного мороза
Умеет наша светлая береза,
В огне пустынь не гибнет карагач.
Но точит волю вечная угроза.
Но подлецом не должен быть скрипач.
Но губят песню сытость, ложь и проза,
Спасти ее - задача из задач.
Берешь, глядишь: такие же слова.
Похожа на живую, а мертва.
Но если в ней сознанье угадало
Хоть уголек горячий и живой,
Ты подними ее над головой,
Чтобы ее как факел раздувало.
11.
Чтобы ее как факел раздувало,
Ту истину, которая в тебе,
Не опускай тяжелого забрала,
Летя навстречу буре и борьбе.
Тлен не растлил и сила не сломала.
И медлит та, с косою на горбе.
Хвала, осанна, ода, гимн судьбе -
Ты жив и зряч. Не много. И не мало.
С тобой деревья, небо над тобой,
Когда же сердце переполнит боль,
Оно взорвется ярко, как фугас.
Возможность эту помни и держи,
Для этого от сытости и лжи
Хранится в сердце мужества запас.
12.
Хранится в сердце мужества запас,
Как раньше порох в крепости хранили,
Как провиант от сырости и гнили,
Как на морском суденышке компас.
Пускай в деревьях соки отбродили,
Пусть летний полдень засуху припас,
Пусть осень дышит холодом на нас,
И журавли над нами оттрубили.
Пусть на дворе по-зимнему темно,
Согреет кровь старинное вино,
Уздечкой звякнет старенький Пегас.
Придут друзья - обрадуемся встрече.
На стол поставим пушкинские свечи,
Чтоб свет во тьме, как прежде, не погас!
13.
И свет во тьме, как прежде, не погас.
Да разве свет когда-нибудь погаснет?!
Костром горит, окном манит в ненастье,
В словах сквозит и светится из глаз.
Пустые толки, домыслы и басни,
Что можно, глыбой навалясь,
Идущий день отсрочить хоть на час,
Нет ничего смешнее и напрасней!
А мрак ползет. То - атомный распад.
То - душ распад. То - твист, а то - поп-арт.
Приоритет не духа, а металла.
Но под пустой и жалкой суетой
Он жив, огонь поэзии святой,
И тьма его, как прежде, не объяла.
14.
И тьма его, как прежде, не объяла,
Мой незаметный, робкий огонек.
Несу его то бодро, то устало,
То обогрет людьми, то одинок.
Уже немало сердце отстучало,
Исписан и исчеркан весь листок,
Ошибок воз, но этот путь жесток,
И ничего нельзя начать сначала.
Не изорвать в сердцах черновика,
Неисправима каждая строка,
Неистребима каждая черта.
С рассветом в путь, в привычную дорогу.
Ну а пока написан, слава богу,
Венок сонетов - давняя мечта.
15.
Венок сонетов - давняя мечта,
Вершина формы, строгой и чеканной,
Когда невыносима суета,
К тебе я обращаюсь в день туманный.
О, белизна бумажного листа!
Она источник жажды окаянной,
Манящий образ женщины желанной,
В ночи осенней яркая звезда!
Себя другим в угоду не иначь.
Души от ветра времени не прячь,
Чтобы ее как факел раздувало.
Хранится в сердце мужества запас.
И свет во тьме, как прежде, не погас,
И тьма его, как прежде, не объяла!" |
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Владимир Алексеевич Солоух
ин (1924-1997)
Камешки на ладони
Предисловие
Иногда мне приходилось сидеть на морском берегу, усыпанном мелкими разн
оцветными камешками. Они, правда, сначала не кажутся разноцветными Ц эт
акая однообразная сероватая масса. Их называют галькой.
Сидя на берегу, невольно начинаешь перебирать камешки вокруг себя. Возьм
ешь горсть, просеешь сквозь пальцы, возьмешь горсть, просеешь сквозь пал
ьцы… Или возьмешь камешек и бросишь его в воду. Пойдут круги. Снова возьме
шь камешек и бросишь в воду. Занятие не то чтобы очень интеллектуальное, н
о нисколько не хуже домино или подкидного дурака.
Неожиданно один из камешков останавливает ваше внимание. Он округлый, по
лупрозрачный, но полупрозрачная сердцевина его слегка красновата, как б
удто в нем растворена капля крови.
Или, напротив, он черный, как лаковый, а по черному лаку Ц желтый узор, похо
жий, скажем, на пальму.
Или по цвету он обыкновенный, серенький, но по форме Ц чистая женская туф
елька.
Или он зеленый, а на нем летящая белая чайка. Да что говорить Ц бесчисленн
ы и разнообразны камешки на морском берегу!
Понравившиеся вам, так сказать, экземпляры вы невольно складываете отде
льно в купальную шапочку, или в башмак, или на разостланную газету. Хотело
сь бы их увезти в Москву, показать друзьям, самому полюбоваться зимой, всп
омнить о синем море.
Но красивых, необыкновенных камней набирается все больше, и тут вы начин
аете то, что можно назвать вторым туром.
Вы уже не обращаете внимания на рассыпанные прибрежные камешки, вы отбир
аете из тех, что были отобраны вами раньше. Вы кладете на ладонь с десяток
камешков и пальцем долго перекатываете их с места на место, пока не остан
овите свой выбор на трех, а остальные семь выбросите обратно на берег…
Теперь ближе к делу. Много лет назад я завел себе тетрадь в темно-коричнев
ом переплете, из тех, что у нас называются общими. При чтении книги, в разго
воре с друзьями, на писательском собрании, во время одиноких прогулок, в ж
арком споре мелькала иногда мысль… Впрочем, не то чтобы мысль Ц некая фо
рмулировка, некое представление, касающееся чаще всего литературы. Ну и
смежных искусств.
Это представление, эту формулу, эту мысль (может быть, в конце концов проще
всего сказать Ц мысль) я старался либо запомнить, либо записать на клочк
е бумаги, на авиационном билете, на листочке, выдранном из чужого перекид
ного календаря.
Когда такие бумажки накапливались по карманам, я доставал их, разглажива
л на ладони, потому что происходил отбор. Некоторые я переписывал в тетра
дку.
У меня была очень утилитарная цель. Я собирался писать, а впоследствии и п
исал роман, в котором (предполагалось) герои будут много разговаривать о
б искусств больше всего о литературе. Ну и о разных других вещах. Я думал, ч
то заготавливаю кирпичики для романа.
При написании романа существуют свои законы. Мои кирпичики все оставали
сь и оставались в стороне, а герои говорили то, что им было нужно говорить
по ходу дела.
Время от времени я брал из тетради иной камешек и вставлял его в очередну
ю статью. В иную статью я вставлял два-три камешка, и статья, мне казалось, с
тановил живее.
Потом начался третий тур. Подолгу я листал свою тетрадь и снова перебира
л и перебирал, пока какая-нибудь пятая или десятая запись не попадала в из
бранные. Я брал ее и заключал в более четкую и строгую форму. Практически э
то выражалось в том, что я выписывал ее из тетради с соответствующей лите
ратурной обработкой на отдельный лист бумаги.
Для очень внимательного читателя некоторые записи возможно, покажутся
где-то читанными. Вероятно, в моих же статьях. Или в «Письмах из Русского м
узея», или в том же романе «Мать-мачеха», или в книге «Слово живое и мертво
е», или в книге «Славянская тетрадь»…
По какому же принципу я предлагаю их, эти некоторые записи, читательском
у вниманию вторично? Принцип у меня такой. Если камешек был взят в статью и
з тетради, я его сохраняю и здесь. Если же он был найден в процессе писания
статьи или книги, то я его в тетрадь задним числом не вписывал и его на пре
длагаемых теперь читательскому вниманию страницах не окажется.
Друзья говорят: не торопись. Ведь придется еще и впредь писать статьи, кам
ешки пригодятся. А я отвечаю Ц пусть! Во-первых, насобираю еще. Во-вторых,
может быть, так даже интереснее. Одно дело, когда камешек теряется среди д
ругих бесчисленных камней, то есть среди многословия статьи, другое дело
, когда он отдельно лежит на ладони.
Надо бы и еще поперебирать, пропустить через четвертый тур. Да и те, что по
ка остались в стороне, в тетради, тоже не совсем еще выброшены и подлежат п
остепенной переборке.
Но и то правда, пусть поперебирает читатель. Если из всей этой высыпанной
перед ним на стол груды камешков он отберет для себя хотя бы пяток, и то ла
дно. Я ведь и собирал их только для того, чтобы показать людям, в надежде, чт
о некоторые из них окажутся забавными.
После журнальной публикации мне говорили, что иные мои суждения не бессп
орны. Но я и не обязывался изрекать бесспорные истины.
Камешки на ладони
В юности, в начале творческого пути, у поэта иногда вдруг получаются таки
е перлы искусства, которые изумляют всех.
Потом он приобретает опыт, становится мастером, постигает законы композ
иции, архитектоники, гармонии и дисгармонии, обогащается целым арсенало
м средств и профессиональных секретов.
И вот, вооружившись всем этим, он всю жизнь пытается сознательно достичь
той же высоты, которая в юности далась ему как бы случайно.
* * *
Можно исследовать химический состав, технологию производства, рецепты,
тайны мастерства и все точно узнать: почему фарфоровая чашка звенит крас
иво и ярко, а просто глиняная издает глухой звук.
Но мы никогда не узнаем Ц почему одни фразы, стихотворные строки, строфы
бывают звонкими, а другие глухими.
Дело вовсе не в глухих согласных, шипящих, закрытых и открытых звуках. Каж
дое слово без исключения может звенеть, будучи поставленным на свое мест
о. Слова одни и те же, но в одном случае из них получается фарфор, бронза, мед
ь, а в другом случае Ц сырая клеклая глина.
Один поет, а другой хрипит. Один чеканит, другой мямлит. Одна строка как бы
светится изнутри, другая тускла и даже грязна. Одна похожа на драгоценны
й камень, другая Ц на комок замазки.
* * *
Если около пчелиного улья поставить смородиновый, скажем, сироп, то он по
влияет на качество меда, на его витаминность, потому что пчелы будут сиро
п пить и незаметно подмешивать в натуральный, цветочный, собственно пчел
иный мед. Таким образом можно получить мед с молочным, морковным, лимонны
м, хвойным оттенками.
Точно так же книга, которую читаешь, когда пишешь что-нибудь свое, незамет
но влияет на то, что пишешь. Едва уловимый узор витиеватости и расцвеченн
ости появится на ткани произведения, если читаешь в эти дни книгу, написа
нную расцвеченно и витиевато. Налет сухости возникает, если читаешь суху
ю научную информацию. Печать лаконизма или расслабленности ляжет при чт
ении соответствующих книг.
Зная это, можно и нужно сознательно выбирать для себя чтение в зависимос
ти от того, что пишешь и какой «витамин» более для данного случая подходя
щ.
* * *
Почему герои «Мертвых душ» вот уже стольким поколениям читателей кажут
ся удивительно яркими, выпуклыми, живыми? Ни во времена Гоголя, ни позже, я
думаю, нельзя было встретить в чистом виде ни Собакевича, ни Ноздрева, ни П
люшкина. Дело в том, что в каждом из гоголевских героев читатель узнает… с
ебя! Характер человеческий очень сложен. Он состоит из множества склонно
стей. Гоголь взял одного нормального человека (им мог быть и сам Гоголь), р
асщепил его на склонности, а потом из каждой склонности, гиперболизирова
в ее, создал самостоятельного героя. В зародышевом состоянии живут в каж
дом из нас и склонность к бесплодному мечтательству, и склонность к хвас
товству, и склонность к скопидомству, хотя в сложной совокупности характ
ера никто из нас не Манилов, не Ноздрев, не Плюшкин. Но они нам очень понятн
ы и, если хотите, даже близки.
* * *
Ко всему, что я описал в своих книгах, у меня притупляется интерес в жизни.
Шагреневая кожа.
* * *
Читая некоторые книги, я как на оселке правлю свой язык. На иных книгах я п
равлю свою гражданскую совесть.
Есть убежденность, что большими знаниями можно погубить в себе поэзию. Р
ациональное зерно здесь заключается в том, что с приобретением знаний ут
рачивается непосредственность восприятия мира, способность удивлятьс
я, развивается рефлексия…
Но, по-моему, дровами можно завалить и потушить только слабенький огонек.
Большой, разгоревшийся костер дровами не завалишь. Он разгорится еще ярч
е.
* * *
Нужно попасть камнем в цель на далеком расстоянии. У человека, умеющего д
алеко кидать камни, при этом будет одна лишь трудность Ц попасть. Докину
ть до цели для него не проблема. Это для него Ц само собой разумеется.
Если же человек едва-едва добрасывает камень до нужного места, то где уж е
му попасть.
Литературная техника, собственно литературное ремесло, и есть вот это ум
ение «докинуть».
Нужно, чтобы все эти рифмы, внутренние рифмы, разноударные рифмы, мужские
и женские рифмы, ассонансы, аллитерации и прочее, нужно, чтобы это не было
проблемой, а было как умение легко докинуть камень до цели. Тогда вся энер
гия сосредоточится именно на том, чтобы попасть в цель.
* * *
Наши критики, разбирая то или иное произведение чаще всего говорят, так с
казать, о курсе корабля и совсем не говорят о его плавучести, о его навигац
ионных качествах, а тем более об отделке салонов, палуб, кают.
* * *
Если для всех людей сахар сладок, а соль солона, если для всех ландыши пахн
ут ландышами, а навоз навозом, если для всех больно есть больно, а сладостр
астно есть сладострастно, то не предположить ли, что и все иные чувства лю
дей, если не вполне одинаковы, то сходны.
Чувство нежности, жалости, жадности, любви, горя, тоски, грусти, скуки, раск
аяния, страха, гордости, возмездия Ц все эти чувства для всех людей «на вк
ус» одинаковы.
Если бы было по-другому, искусство не могло бы существовать.
* * *
У него ладный, хорошо работающий поэтический аппарат. Но ему нечего в это
т аппарат запускать.
* * *
Спортсмен-марафонец бежит, преодолевая свою классическую дистанцию Ц
сорок два километра. Вдруг его остановил человек и говорит:
Ц Здесь в стороне, всего триста метров, есть табачный киоск, сбегай, купи
м
| | Комментариев: 2 | |
|
| |
Remember the palace of giants…
Remember the palace of giants,
The pool, full of silvery fish,
Alleys of planes, the highest,
And keeps made of huge stone bricks;
As my golden horse at the towers
Was prancing, so proud and strong,
And gems decorated his harness
In patterns of delicate work.
Remember, at border of heavens
We found a hidden cornice,
Where stars, like a handful of berries,
Were raining and burnt underneath.
And now, say me, please, don't disclaim it:
We've changed long ago, it seems.
We may be both stronger and braver,
But completely alien to dreams.
Your arms are so slender as carving,
We have such the beautiful names,
But deadly and weary yearning
Possesses our souls for ages.
But we are remembering so far
Though might leave behind and deny
The time we kept love in the heart,
When we had been able to fly.
Ты помнишь дворец великанов...
Ты помнишь дворец великанов,
В бассейне серебряных рыб,
Аллеи высоких платанов
И башни из каменных глыб?
Как конь золотистый у башен,
Играя, вставал на дыбы,
И белый чепрак был украшен
Узорами тонкой резьбы?
Ты помнишь, у облачных впадин
С тобою нашли мы карниз,
Где звезды, как горсть виноградин,
Стремительно падали вниз?
Теперь, о скажи, не бледнея,
Теперь мы с тобою не те,
Быть может, сильней и смелее,
Но только чужие мечте.
У нас, как точеные, руки,
Красивы у нас имена,
Но мертвой, томительной скуке
Душа навсегда отдана.
И мы до сих пор не забыли,
Хоть нам и дано забывать,
То время, когда мы любили,
Когда мы умели летать.
При использовании матер
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
В моем сердце песня вечная И вселенная в глазах, Кровь поет по телу речкою, Ветер в тихих волосах.
Ночью тайно поцелует В лоб горячая звезда И к утру меня полюбит Без надежды, навсегда.
Голубая песня песней Ладит с думою моей, А дорога -- неизвестней, В этом мире я ничей.
Я родня траве и зверю И сгорающей звезде, Твоему дыханью верю И вечерней высоте.
Я не мудрый, а влюбленный, Не надеюсь, а молю. Я теперь за все прощенный, Я не знаю, а люблю.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Далью серебряной в утро росистое Ходишь потерянный ты без пути. Раннее небо раскинулось чистое, Сердцу живому дорог не найти.
Может быть, встретишь в сгорающей дали Брата родного и душу отдашь... Долго мы шли и друг друга искали, Земля голубая -- убогий шалаш.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Я сердцем знаю, Что не истаю Я в этом мире, В зеленом пире...
В далекой ясности Есть тишь безгласности, В плывущей лунности -Покой бездумности, По всей вселенной горят огни.
Их тихий трепет Мне внятный лепет, Их колыхание -Мои искания, В небесной бездне мы не одни.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
ВО СНЕ
Сон ребенка -- песнь пророка. От горящего истока Все течет, течет до срока, И волна гремит далеко.
Ты забудешь образ тайный, Над землею неба нет. Вспыхнет кроткий и печальный Ранний утренний твой свет.
Ты пришел один с дороги, Замер сердцем и упал, Путь в пустыне зноя долгий, Ты, родной мой, тих и мал...
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
МЕРТВЫЙ
Как тоскует верба в поле! Ветер как гудит! Сердцу человека больно, Человек не говорит.
Тьма и дождь, и бесконечность. И не видно ни звезды... Тихо мрут над гробом свечи, Мертвый жизни не простит.
Он лежит замолкший, тайный И смертельней мертвеца, Он проснется завтра рано, Догорит к утру свеча.
Нежен взор его туманный, И под горлом теплота, Веки дрогнули нечаянно Тише жизни красота.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Невысокие лозины, Повалившийся плетень, Одинокие долины, Серый, скучный день.
Задремавшие равнины, Пыльные кусты... Мои милые картины. Тихие мечты.
Я у чистого истока Юности моей, У бегущего потока Уходящих дней...
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
БЕЛЫЙ СВЕТ
У дороги края нету, Нету дома и конца. Мы идем по голубому свету, Ищем голубиного яйца.
Реки все за нами льются, И леса бредут по ветру вслед, Там далеко родники сольются, Мы и этот покидаем свет.
Крыша над полями тает, Убегает по лугам волна, Солнце землю пьет, а конь его играет, Золотая деда борона.
Голова моя под шапкой светится, Пухнет пузо под рубахой ржи. Вон руками замахала мельница, А и ветер не брюжжит.
Мы пришли на косогор утихший, На горячую девичью грудь. После страды нам невесты ближе, Вечер каждый они кровь сосут.
Руки вскинуты и звезды загораются, Груди голые -- два тихие холма, Косари до света белого промаются, Понавалят в душу хлеба закрома.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
ЛЕСНАЯ ГОВОРУШКА
Выйду в новом сарафане Я за гумна ввечеру, Затаюся за поляной, Не вернуся ко двору.
Загорится над рекою Высока, светла звезда, Родилась я, знать, такою Птицей -- с птичьего гнезда.
Стихнет, стихнет и умолкнет Голос всякий на селе. По росе пойду, намокну, Песня вспыхнет веселей.
Не проведают на утро, Где любилась я одна. Уходила в гору круто, Доставала в небе дна.
Мама, мамушка родная, Ты припомни обо мне, Говорушка я лесная На гнилом змеином пне.
МАТЬ
Руками теплыми до неба, До неба тянется земля. Глядит и дышит в поле верба, Она звезду с утра ждала.
И звезды капают слезами На грудь открытую земли И смотрят тихими глазами, Куда дороги все ушли.
И снится, думается дума, Дыханью каждому одна. Леса бормочутся без шума, Не наглядится тишина.
Земля посматривает, чует, Бессонная родная мять, До утра белого не будет Ребенок грудь ее сосать.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
СТРАННИК
В мире дороги далекие, Поле и тихая мать, Темные ночи глубокие, Вместе мы, некого ждать.
Страннику в полночь откроешь, Друг позабытый войдет. Тайную думу не скроешь, Странник увидит, поймет.
Небо высоко и тихо, Звезды веками светлы. В поле ни ветра, ни крика, Ни одинокой ветлы.
Выйдем с последней звездою Дедову правду искать... Уходят века чередою, А нам и травы не понять.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
СКАЗКА
Волга, воды голубые, Дно -- серебряный песок, Лодок весельные крылья, Над костром в степи дымок.
С ранней думой сокровенной Мальчик ждал тут кораблей... Ветер воду чешет пеной, Весла машут веселей.
Снятся мальчику на лавке Сны, один того страшней: Богатырь в железной шапке Шаг кладет в сто саженей.
И несет в руках царевну, Девок наших румяней, Дочерь бога, королевну, Глаз светлей степных огней.
Волга к ночи тихо ляжет, Загудит зато земля, Все дороги звезда скажет, И зашепчутся поля.
Мальчик с думой обручится, Все узнает и поймет: Богатырь с царевной снится, Волга вечером поет.
Годы, птицами со степи, Навестят и улетят. Легче жизни нету цепи, Люди любят и молчат.
Мальчик вырос в атамана, Сжег деревню, мать-отца И ушел на лодках рано У земли искать конца.
Шапку с головою скинул, Сам оперся на весло, А царевну в море кинул, -Без нее в душе светло.
| | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 761 801
