| | | |  |
Ятаган? Огонь?
Поскромнее, -- куда как громко!
Боль, знакомая, как глазам -- ладонь,
Как губам --
Имя собственного ребенка.
|
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Silentium» Осип Мандельштам
Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.
Спокойно дышат моря груди,
Но, как безумный, светел день,
И пены бледная сирень
В черно-лазоревом сосуде.
Да обретут мои уста
Первоначальную немоту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!
Останься пеной, Афродита,
И слово в музыку вернись,
И сердце сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!
Анализ стихотворения Мандельштама «Silentium»
Стихотворение «Silentium» впервые было опубликовано в девятом номере знаменитого журнала «Аполлон» за 1910 год. Впоследствии Мандельштам включил его в свой дебютный сборник «Камень». По мнению большинства литературоведов, в этой книге соединяется «ребячество Верлена» с «суровостью Тютчева». Первая черта проявляется в легкости подачи тем. Вторая — в серьезности избранных для лирики мотивов. Слово Осип Эмильевич воспринимает в качестве камня. Поэт выступает в роли строителя, архитектора. На отношениях Мандельштама к Тютчеву стоит остановиться чуть подробнее. С творчеством великого предшественника гений века двадцатого был очень хорошо знаком. Многие стихотворения Осип Эмильевич знал наизусть, что отмечала в своих мемуарах его супруга. «Silentium» — явная отсылка к одноименному шедевру философской лирики Тютчева. Различие в названиях наблюдается только на уровне знаков препинания. У Федора Ивановича в конце заглавия поставлен восклицательный знак, у Осипа Эмильевича — ничего.
До сих пор ведутся споры, кто или что подразумевается под местоимением «она» в «Silentium» Мандельштама. Существует огромное количество версий, что для столь небольшого стихотворения — достаточно необычно. Один из вариантов — Осип Эмильевич вел речь о любви. Ключевой аргумент в пользу этого толкования — упоминание греческой богини Афродиты. По сей день ее образ остается едва ли не главным символом любви и красоты в мировой культуре. Следующий довод в пользу высказанной здесь версии — в произведении упомянута «первооснова жизни», что отсылает читателей к натурфилософии. Согласно ее положениям, Космос образуют две силы: Любовь как начало всеобщей связи и Вражда как начало разделения всего сущего. В качестве косвенного подтверждения может выступить другое стихотворение сборника «Камень» — «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…». Его главный мотив не вызывает вопросов — однозначно любовь. У этого произведения несколько пересечений с «Silentium». В частности, речь идет об античной теме и упоминании моря.
Интересна строка «она и музыка и слово». Мандельштам считал поэзию родственной музыке. По его мнению, настоящему композитору всегда по пути с истинным стихотворцем. Если принять во внимание версию, что в «Silentium» говорится о любви, получается, столь сильное чувство способно вобрать в себя поэзию и музыку, породить и объединить их.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Чуть мерцает призрачная сцена…» Осип Мандельштам
Чуть мерцает призрачная сцена,
Хоры слабые теней,
Захлестнула шелком Мельпомена
Окна храмины своей.
Черным табором стоят кареты,
На дворе мороз трещит,
Все космато - люди и предметы,
И горячий снег хрустит.
Понемногу челядь разбирает
Шуб медвежьих вороха.
В суматохе бабочка летает.
Розу кутают в меха.
Модной пестряди кружки и мошки,
Театральный легкий жар,
А на улице мигают плошки
И тяжелый валит пар.
Кучера измаялись от крика,
И храпит и дышит тьма.
Ничего, голубка Эвридика,
Что у нас студеная зима.
Слаще пенья итальянской речи
Для меня родной язык,
Ибо в нем таинственно лепечет
Чужеземных арф родник.
Пахнет дымом бедная овчина,
От сугроба улица черна.
Из блаженного, певучего притина
К нам летит бессмертная весна.
Чтобы вечно ария звучала:
«Ты вернешься на зеленые луга», -
И живая ласточка упала
На горячие снега.
Анализ стихотворения Мандельштама «Чуть мерцает призрачная сцена…»
Осип Мандельштам в своем творчестве время от времени обращался к истории, и навеянные прошлым сюжеты ложились в основу его произведений. Так случилось и со стихотворением «Чуть мерцает призрачная сцена…», которое переносит читателей в середину 19 века. Написанное в 1920 году, оно очень точно воссоздает атмосферу старого Петербурга, словно бы сам поэт был очевидцем тех давних событий. Между тем, они наполнены трагизмом, ведь автор описывает гастроли знаменитой итальянской певицы Анджолины Бозио, которая в 1859 году с блеском выступила в Петербурге, однако простудилась в холодном театре и скончалась от воспаления легких. В самом стихотворении есть несколько намеков на этот нашумевший случай, однако Мандельштама интересует не столько смерть звезды, сколько ее творчество.
Воссоздавая по крупицам прошлое, поэт отмечает, что театральный Петербург не отличался аристократизмом. «Все космато – люди и предметы, и горячий снег скрипит». Возле здания театра выстроилась вереница черных карет, в которых топятся печки, а услужливые слуги прогревают на них медвежьи шубы, дожидаясь возвращения хозяев. Сами представители высшего общества «розу кутают в меха» и пробираются к свои ложам, рассчитывая насладиться пением заморской знаменитости. В это же время «на улице мигают плошки и тяжелый варил пар», а кучера уже сорвали глотки, отгоняя любопытных.
Действительно, приезд в холодный Петербург знаменитой итальянской дивы по своей значимости в то время мог быть приравнен к визиту в город на Неве особы царских кровей. Однако Мандельштам с присущей ему иронией отмечает: «Слаще пенья итальянской речи для меня родной язык». Он жалеет красавицу-итальянку, с которой северная русская столица обошлась так сурово и неласково. В Петербурге певица дала более 20 выступлений, блистательно исполнив партии в знаменитых итальянских операх. Последней ее героиней стала Виолетта Валерии из «Травиаты», которая в финале оперы умирает. Однако, изображая ее предсмертную агонию, Анджолина Бозио даже представить не могла, что скоро ее постигнет подобная участь.
Мандельштам нисколько не сочувствует героине своего произведения, считая, что ради искусства можно принести любую жертву. К тому же, нелепо умерев в далеком Петербурге, у себя на родине певица обрела бессмертие. «И живая ласточка упала на горячие снега», — отмечает поэт, подчеркивая, что каждому предопределена его судьба, и спорить с этим бессмысленно.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Мы живем под собою не чуя страны…» Осип Мандельштам
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
Анализ стихотворения Мандельштама «Мы живем под собою не чуя страны…»
В ноябре 1933 года Мандельштам написал одно из самых известных стихотворений двадцатого столетия – «Горец» или «Кремлевский горец». Оно представляет собой эпиграмму на Сталина. Своего авторства поэт никогда в тайне не держал. Более того – Осип Эмильевич сам читал произведение многим друзьям, знакомым, родственникам, поэтому сейчас сложно сказать, кто на него написал донос – слишком широк круг возможных подозреваемых. Естественно, Мандельштам прекрасно понимал, что обнародование эпиграммы – истинное самоубийство. Соответственно, к скорому аресту он был готов. За ним пришли в мае 1934 года. За смелого поэта вступились Пастернак и Ахматова. Помогло ему ходатайство высокопоставленного партийного чиновника – Бухарина. Николай Иванович лично знал Мандельштама и с почтением относился к его творчеству. Благодаря поддержке со стороны Бухарина, Осипу Эмильевичу удалось избежать расстрела. Эпиграмма обернулась лишь ссылкой – сначала в город Чердынь, затем – в Воронеж. Будучи в изгнании, поэт сочинил «Оду», посвященную Сталину. Некоторые исследователи рассматривают ее в качестве попытки раскаяния, другие видят в ней скрытую и расчетливую иронию.
«Мы живем, под собою не чуя страны…» — отклик на страшную советскую действительность тридцатых годов. Мандельштам очень точно описывает приметы того времени. Огромное государство предпочитало молчать: «Наши речи за десять шагов не слышны…». За любое неугодное власти слово можно было попасть в лагеря или под расстрел. Атмосфера тотального страха царила в СССР. В эпиграмме дан портрет Сталина, чье имя скрыто под словосочетанием «кремлевский горец». Толстые пальцы вождя сравниваются с червями, его усы поэт называет тараканьими.
Намекает Мандельштам и на прошлое отца народов. Под словом «малина» подразумевается преступный жаргонизм. Здесь имеются в виду шесть отсидок Сталина, причем только одна из них была связана с его политической деятельностью, остальные – с разбоем. Неслучайно в конце стихотворения упоминается и «широкая грудь осетина». Существует версия, что предки будущего вождя имели осетинское происхождение.
Уделено внимание и окружению всесильного правителя. Приближенных Иосифа Виссарионовича Мандельштам именует полулюдьми, которые в его присутствии не способны говорить. Им остается лишь мяучить, хныкать и свистеть.
По мнению писателя Фазиля Искандера, Мандельштам избежал расстрела не столько благодаря помощи Бухарина, сколько из-за того, что Сталину пришлась по нраву его эпиграмма. Правитель увидел в стихотворении признание своего безграничного могущества. Кроме того, он вполне мог рассматривать произведение как акт капитуляции врагов. При таком восприятии толстые пальцы-черви и тараканьи усы особой роли не играли. Зачем обращать внимание на оскорбления, высказанные от лица недоброжелателей? Кремлевскому горцу, рожденному в бедной семье и добравшемуся до вершин власти, льстило то, каким страхом пропитаны строки «Мы живем, под собою не чуя страны…». Нравилось Сталину и довольно точное описание его всесилия. Весьма вероятно, что Иосифу Виссарионовичу пришлось по вкусу и карикатурное изображение ближайшего окружения. Если учитывать размышления Искандера, то не кажется такой загадочной резолюция вождя на деле Мандельштама: «Изолировать, но сохранить». По сути, Сталин принял вызов от поэта и начал с ним игру в кошки-мышки. Подобное общение с людьми творческими было свойственно Иосифу Виссарионовичу – вспомнить хотя бы историю его отношений с Булгаковым. Для Осипа Эмильевича игра эта завершилась трагически – в 1938 он вновь попал под арест, после чего умер на этапе под Владивостоком.
| | Комментариев: 2 | |
|
| |
«Я ненавижу свет…» Осип Мандельштам
Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой дивный бред, —
Баши стрельчатый рост!
Кружевом, камень, будь,
И паутиной стань:
Неба пустую грудь
Тонкой иглою рань.
Будет и мой черед —
Чую размах крыла.
Так — но куда уйдет
Мысли живой стрела?
Или, свой путь и срок,
Я, исчерпав, вернусь:
Там — я любить не мог,
Здесь — я любить боюсь…
Анализ стихотворения Мандельштама «Я ненавижу свет…»
Сложный жизненный и творческий путь, который довелось пройти Осипу Мандельштаму, нашел отражение в его необычных произведениях. Стихи этого поэта раскрывают удивительно тонкий и хрупкий внутренний мир человека, который далеко не всегда считал нужным публично афишировать свои чувства. Будучи символистом, Мандельштам придерживался теории о том, что ничего в этом мире не происходит случайно, и любое событие имею не только свое значение, но и свою цену. Именно с этой позиции он рассматривал свое знакомство с семьей поэтессы Марины Цветаевой, к которой испытывал очень нежные и возвышенные чувства. В 1912 году, находясь под впечатлением от встречи с этой женщиной, Мандельштам написал стихотворение «Я ненавижу свет…».
Если трактовать его с точки зрения символизма, то одной из «однообразных звезд», свет которых так терпеть не может поэт, является Марина Цветаева. Ее стихи он воспринимает, как попытку вызова не только самому себе, но и современной литературе. При этом произведения Цветаевой кажутся Мандельштаму однотипными и как бы направленными внутрь души, содержимое которой, по мнению поэта, нельзя выворачивать наружу перед читателями.
Вместе с тем, Мандельштама одолевают весьма противоречивые чувства, так как Цветаева ему явно симпатизирует. Поэтому рождается строчка, которая показывает, в каком смятении пребывает поэт после поездки в Москву. «Здравствуй, мой давний бред – башни стрельчатой рост!», — пишет Мандельштам, намекая на то, Цветаева-поэт обладает не только литературным даром, но и готова отстаивать свои стихи, тем самым, возносясь ввысь, достигая тех горизонтов творчества, к которым Мандельштам и сам стремится. Он утешает себя обещаниями, пророча: «Будет и мой черед – чую размах крыла». Но при этом беспокоиться о том, куда же будет направлена «мысли живой стрела», и сможет ли она принести пользу другим.
Затрагивая тему вечности, Мандельштам отмечает, что каждый человек проходит свой путь и всегда возвращается к истокам – тому месту, которое принято именовать загробным миром. Там нет добра и зла, ненависти и любви, о чем упоминает поэт. Но именно в иной реальности каждому из нас открывается истина, которая недоступна в привычном мире. Поэтому, анализируя свои чувства к Цветаевой, Мандельштам отмечает: «Там – я любить не мог, здесь – я любить боюсь». Действительно, отношения этих двух людей так и не смогли перерасти на полноценный роман, хотя оба пота испытывали удивительное душевное родство и понимали друг друга даже тогда, когда между ними не было произнесено ни единого слова.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Невыразимая печаль» Осип Мандельштам
Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.
Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.
Анализ стихотворения Мандельштама «Невыразимая печаль»
В 1913 году в свет вышло первое издание дебютной книги Мандельштама «Камень», в которой нашли отражение творческие поиски молодого поэта, его опыты в области символизма и акмеизма. Наибольшее влияние на раннюю лирику оказали два гения — Тютчев и Верлен. От первого Осип Эмильевич позаимствовал некоторые темы. От второго — легкость формы.
Зачастую при анализе первого периода творчества Мандельштама литературоведы не учитывают один весьма важный факт — молодой стихотворец страдал сразу от двух болезней: стенокардии и астмы. Ситуация сложилась довольно опасная, существовало даже некое предсказание близкой смерти Осипа Эмильевича. Она сильно пугала поэта. Мандельштам боялся, что тело умрет, при этом не успеет свершиться «подвиг души». Недуг породил ощущение хрупкости бытия. В любое мгновение мир может покачнуться и разбиться, что нашло отражение в стихотворении 1909 года «Невыразимая печаль». Мотив хрупкости появляется в первой строфе: ваза выплескивает свой хрусталь. Во втором четверостишии комната предстает целым миром — маленьким царством, которое одновременно замкнуто и безгранично. В финале стихотворения тема хрупкости возвращается. Описанный ранее мир, словно бисквит, может быть разрушен с помощью тончайших пальчиков. Кому они принадлежат — судьбе, богу, человеку? В данном случае не столь важно, пока есть возможность наслаждаться «красным вином» и «солнечным маем». Кстати, даже у болезни имеется своеобразное преимущество — она способна расширить зрение: «Невыразимая печаль открыла два огромных глаза…».
Иногда Мандельштама обвиняют в косноязычии. Обратите внимание на последние две строки стихотворения «Невыразимая печаль»:
…И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.
Здесь налицо неправильное с точки зрения правил русского языка употребление деепричастного оборота. Ну, как в качестве исполнителя какого-либо действия может выступать белизна? А у Мандельштама она ломает тоненький бисквит. Чуткого читателя пленяет именно неправильность, заключенная в придуманном Осипом Эмильевичем образе. Сходная мысль встречается у Николая Гумилева, друга Мандельштама и его соратника по «Цеху поэтов». Он писал, что стихотворение «должно быть безукоризненно даже до неправильности», так как индивидуальность произведению придают лишь осознанные отступления от общепринятых правил.
Литературовед и филолог Михаил Гаспаров «Невыразимую печаль» связывал с другой ранней лирической зарисовкой Мандельштама — «В просторах сумеречной залы…». В ней предстает пустая комната с высокими вазами на столе. В них — лилии, раскрытыми цветами будто просящие вина. Сравните с картиной, изображенной в рассматриваемом нами стихотворении, — букет в вазе, глоток вина, тоненький бисквит.
«Невыразимая печаль» — великолепный образец импрессионистического творчества Мандельштама. Не обошлось здесь без влияния Поля Верлена. Он считается первым в мировой литературе поэтом-импрессионистом, своей лирикой обозначившим переход от романтизма к символизму. «Чистое наблюдение», лежащее в основе нового направления в искусстве, означало отказ от идеи в творчестве, законченности, обобщенности. Изображалось каждое мгновение. Место мысли заняло восприятие, рассудок заменил инстинкт. Соответственно, произошел отказ от истории, сюжета. «Невыразимая печаль» — прекрасная импрессионистическая зарисовка, образы которой каждый читатель может толковать по-своему в зависимости от собственного жизненного опыта, восприятия искусства и действительности.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Всемогущ тот, кто не боится, ибо ни в чем не будет ему отказано. Это моя лекция номер два. Первая была про то, что монета в два франка будет твоим лучшим советником. Вторая лекция о том, что страха нет, если только ты сам не позволишь ему существовать.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Автор: Виктория Альварес
Оригинальное название: Tu nombre después de la lluvia
Название на русском: Твое имя после дождя
Переводчик: Мария Сандовал
Редактор: Наталья Ульянова
Глава 5
Четыре кольца из синей керамики. Тяжелый браслет из золота, лазурита, кварца и бирюзы, украшенный скарабеем. Изысканный футляр в форме гроба, содержащий бережно свернутую длинную прядь волос принцессы Мересаменти. Три маленькие деревянные ушебти [1], покрытые иероглифами. При свечах они сияли так, что казались сделанными из золота.
Лайнел Леннокс ощутил, что галстук завязан туже, чем обычно. Пока Теодор Дэвис с своими людьми хлопотал вокруг него, обеспокоенный его раной, Лайнел без проблем припрятал среди своих личных вещей все эти артефакты из покрова Мересаменти. Теперь же, разложив сокровища на великолепном столике из каобы [2], расположенном в библиотеке графа Ньюберрийского, спрашивал себя, как же он мог зайти так далеко! Он даже думать не хотел о том, что его ждет, когда археологи обнаружат пропажу.
Выражение лица старого аристократа, напротив, было далеко от раскаяния. Он взял в руки один из артефактов.
— Это золотой инкрустированный чехол, — пояснил Лайнел. Он стоял скрестив руки, пытаясь внушить уверенность самому себе. — Он предназначен для хранения ароматических растираний, вероятнее всего, самой Мересаменти. Открыв его, вы почувствуете, что он все еще хранит легкий аромат смолы.
Граф не обратил внимания на его слова. Он поправил очки на тонком носу и поднес сокровище поближе к лицу, чтобы внимательно рассмотреть.
— Он украшен изображением сидящей женщины, — прокомментировал граф.
— Великая царская супруга [3], — подтвердил Лайнел. — возможно, речь идет о Нефертити, так как ее дочь, Мересаменти, никогда не взошла на трон. Возможно, эта вещица принадлежала к амарнскому периоду [4]. В верхней части крышки просматривается солнечный диск Атона [5], лучи которого достигают рук...
— Обычная побрякушка, — прервал его граф, возвращая вещь на стол. — Женский каприз, которых может быть сотни в любом музее.
Лорд Арчибальд Уэстбэри, наследный граф Ньюберрийский, фыркнул, что могло быть расценено как улыбка, хотя выражение его лица было далеким от доброжелательного. Он выглядел безупречно в своей твидовой тройке, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и галстуке Ascot из бледно-серого шелка. Сидя подле своего отца, он рассматривал принесенные Лайнелом артефакты, с не меньшим, чем у отца, недовольством. Оба были очень похожи между собой: бледные лица, серые глаза и, в случае Арчибальда, у которого все еще были волосы, большое количество бриллиантина, что совсем не добавляло привлекательности.
Лайнелу никогда не нравился этот петух, мнящий себя выше других только потому, что посещал Сент Джеймс [6] каждый сезон, но Уэстбери пообещали заплатить ему более чем хорошо, если он согласится на них поработать в Долине Цариц. Тем не менее, Лайнел чувствовал себя не в своей тарелке во время своих визитов. Огромная библиотека, в которой они встречались, казалось, была создана для подавления. Повсюду был расставлен антиквариат и у Лайнела дух захватывало при мысли о том, сколько все это могло бы стоить на черном рынке. На его взгляд опытного эксперта, почти все они были приобретены нелегально. В скольких коллекциях могла быть каменная голова одного из царей Ветхого Завета, которую французские революционеры сбросили с фасада Собора Парижской Богоматери в 1893 году [7]?
— Мистер Леннокс, признаться, ваш сегодняшний визит неприятно меня удивил, — промолвил лорд Арчибальд, вертя в руках одну из деревянных ушебти, как если бы это были карманные часы и он раздумывал купить их или нет. — Когда вы сообщили о своем прибытии в Оксфорд и желании непременно с нами встретиться, то мы предположили, что вы привезли из Египта нечто невообразимое. И это все, что вы можете нам предложить?
— А это что? — вдруг спросил граф Ньюберрийский, с трудом наклоняясь к столу и беря в руки один из предметов, завернутых в лён. Лайнелу показалось, что он услышал, как хрустят его суставы. — Похоже на какую-то коробку...
— В форме коптского креста, — подхватил лорд Арчибальд. — Ключ жизни.
Оба приблизили свои длинные носы к артефакту, чтобы получше рассмотреть.
— Несомненно, это анх. Египетский символ бессмертия…
— И все мы отлично знаем, что это означает, — продолжил лорд Арчибальд, словно не слышал слов Лайнела. — Коробки в форме анха использовали для хранения зеркал.
Помолчав несколько секунд, его отец открыл ее и даже бровью не повел, увидев, что она пуста. У Лайнела пересохло во рту.
— Смею предположить, что до вас дошли слухи о том, что произошло...
— Разумеется, мистер Леннокс. Мы подозревали, что может случиться нечто подобное, но не хотели так быстро отказываться от зеркала. До тех пор, пока вы не подтвердите факт его существования.
— У вас его отобрали? — спросил вполголоса граф. — Курнские воры?
Лайнел кивнул. Казалось, рана на плече запульсировала с новой силой под бинтами.
— Должно быть, их было много, чтобы противостоять солдатам Дэвиса и вам.
— Целая орава, — подтвердил Лайнел, сцепив руки за спиной. — Вы оба знаете, что я уже не раз попадал в переделку, но никогда еще я не сталкивался ни с чем подобным. На меня словно напало целое племя!
Уэстбери так долго смотрели на него, что у Лайнела защипало в глазах. Впервые ему пришло в голову, что он недооценил своих “работодателей”. Он думал, что будет нетрудно удовлетворить их запросы. Что горсти безделушек с раскопок Дэвиса будет достаточно для выполнения своих обязательств. Но, встретившись с заказчиками взглядом, Лайнел понял, что сильно ошибался. Граф Ньюберрийский со вздохом снял очки.
— На подобное происшествие мы не рассчитывали, мистер Леннокс. Я не солгу, если скажу, что разочарован. Очень разочарован. А ведь мне вас рекомендовали. Мы полагали, что ваша осторожность сослужит нам хорошую службу, — граф махнул рукой в сторону артефактов. — Но внезапно мы узнаем, что вы не только не привезли нам зеркало Мересаменти, но и умудрились потерять его навсегда. И что нам теперь со всем этим делать?
— Но я не виноват, милорд! — попытался защититься Лайнел. — Я не мог знать о том, что эти головорезы нападут именно тогда, когда я нашел зеркало!
— Но вы могли это предотвратить, — вступил в разговор лорд Арчибальд.
— В меня стреляли. Попали в плечо, а могли попасть парой сантиметров ниже. И тогда никто уже не смог бы украсть для вас даже этого.
Лайнел почувствовал, что краснеет от бешенства. Лорд Арчибальд проследовал к одному из больших окон библиотеки, откуда можно было различить шпили близлежащих колледжей.
— В конце концов, нет смысла ходить вокруг да около. Вы не принесли нам то, что мы просили, стало быть оплата тоже будет иной.
Это было именно то, чего так опасался Лайнел с момента возвращения в Оксфорд.
— Разумеется, мы покроем ваши расходы на питание и проживание, — продолжил графский сын, не оборачиваясь. — А также расходы на лечение, которое, к счастью, обещает быть недолгим. Похоже, ваше ранение не очень опасно, так что вы вскоре сможете продолжить свое занятие.
— А, может, и подождем, — сказал граф Ньюберрийский, нахмурившись, — пока те немногие сокровища, которые еще остаются скрытыми в недрах земли по всему миру, не окажутся в руках пары бродяг, которые избавятся от них за горсть пиастров.
— У меня в голове не укладывается, насколько вы оба циничны, — грубый выпад Лайнела заставил Уэстбери снова посмотреть на него, на этот раз с некоторым презрением. Лайнел оперся дрожащими руками об стол.
— Вы устроили весь этот цирк с покровительством, даете Дэвису просто неприличную сумму для раскопок в Долине цариц, просите, чтобы я втерся в доверие к археологам, которых вы же сами наняли, и положил вам в руки артефакты, которые вы нелегально хотите оставить себе… И теперь у вас хватает наглости утверждать, что я плохо работаю только потому, что меня чуть не убили по вашей же вине?
— Хватит драматизировать, мистер Леннокс. Вы были бы не первым иностранцем, убитым в Египте от рук шайки голодранцев. Через неделю цивилизованный мир забудет о ваших приключениях. А пока, конечно, вы герой!
— Вам следовало быть нам благодарным, — согласился с сыном граф. — Это позволит вам отныне увеличить количество клиентов в будущем. Да мы вам одолжение сделали.
— Говоря откровенно, вы слишком задели мои моральные принципы.
Граф Ньюберрийский приподнял брови и фыркнул.
— Не понимаю, как мы могли надеяться, что из этого получится что-нибудь путное. — сказал он почти с отвращением в голосе. — Какой прок от простого расхитителя гробниц.
— Может я и расхититель гробниц, — ответил Лайнел, — но, я вас уверяю, что совсем не прост. Вам следовало бы хорошенько подумать, прежде чем принимать решение.
— Вы нам угрожаете? — почти улыбнулся граф. — Такой плебей как вы?
— Если вы воспринимаете как угрозу мои связи с редакциями четырех оксфордских газет и полудюжиной частных коллекционеров, которым ничего не стоит обнародовать ваши махинации, то да, господа, я вам угрожаю.
Улыбка сошла с губ графа. Он взял было очки, чтобы протереть платком, но, услышав последние слова, замер словно статуя. Казалось, что его глаза метали молнии, когда он произнес:
— Осторожно со словами. Они могут дорого вам стоить, Леннокс.
— Да вы что! — воскликнул Лайнел. — Наверное, я должен задрожать от страха, милорд! Особенно, если угрозы исходят от такого человека, как вы! Сколько, интересно, вы продержитесь, копаясь в пустыне при сорока градусах в тени даже зимой?
— А это не моя проблема. Я занимаюсь коллекционированием, а не копанием.
— И еще много чем, впрочем, без особого успеха…
Легкий румянец окрасил щеки лорда Арчибальда. Лайнел направился в сторону двери. Не было смысла оставаться дальше в библиотеке.
— Оставьте себе побрякушки своей любимой принцессы, если у вас еще осталась какая-нибудь свободная витрина. Интересно, когда команда Дэвиса обнаружит что произошло с покровом. Я уверен, что успею съездить домой за документом, который вы, к счастью для меня, оба подписали, заключая со мной соглашение.
— Леннокс! — почти закричал графский сын. Он покраснел еще больше и, направляясь от окна к двери, чуть не перевернул стол и кресло, попавшиеся ему по дороге. — Не смейте нам угрожать! Если наше имя появится в газетах…
— Лорд Арчибальд, вы меня разочаровываете. Вам следовало бы уже привыкнуть к упоминанию в газетах. Только этим утром ваше имя и вашего достопочтенного отца появилось в трех самых тиражируемых газетах города. Должен вас поздравить: вы потрясающе выглядите на картине “Саломея”, которую написала мисс Вероника Куиллс.
Лорд Арчибальд застыл посреди ковра, в то время как его отец недоверчиво переводил взгляд то на него, то на Лайнела.
— Хотя, — добавил молодой человек прежде, чем покинуть усадьбу, — должен признать, что Вероника была к вам милосердна — в реальности у вас не так много волос.
Десятью секундами позже, под пристальными взглядами слуг Уэстбери, наблюдавших за его уходом и встревоженных звуками ссоры из библиотеки, Лайнел прошел к кованным деревянным воротам у входа в имение. Он сам открыл ворота, вышел на улицу и быстро зашагал по Сент Эльдейтс, оставляя позади мрачные окрестности колледжа Крайст Чёрч [8], которые терялись по другую сторону ограды в надвигающихся сумерках. Лайнел был так зол, что даже не смотрел куда идет.
Этот мир аристократов, билетов в оперу, лошадиных бегов в Аскот [9] и приемов в Сент Джеймсе был так далек от социальной среды Лайнела, что он даже не завидовал лорду Арчибальду Уэстбери. Ему никогда не приходило в голову стыдиться своего скромного происхождения. Для Лайнела главным достоинством человека были его личные достижения, а не то где он родился. “В конце концов, выживают сильнейшие,” — повторял про себя Лайнел тем вечером, пробираясь через толпу, наводнившую Хай стрит. “Если в будущем мир изменится, такому хлыщу как лорд Арчибальд будет нечем прикрыться и он получит по заслугам.”
Лайнел унесся мыслями в далекое прошлое. Его отец, шотландский рабочий, эмигрировал в Италию попытать счастья и женился на неаполитанке, которую выпивка свела в могилу через несколько месяцев после рождения сына. Мужчине ничего не оставалось, как самостоятельно взять на себя заботу о ребенке. Лайнел обожал отца и почувствовал себя самым счастливым человеком на свете, когда тот разрешил ему помогать каждый раз, когда его нанимали копать захоронения древней Этрурии [10]. Именно от отца Лайнел научился понимать тайны, скрывающиеся в недрах земли, в каждой песчинке, которая ускользала от взгляда обывателя. Ни один из них не был археологом, но их практический опыт мог дать фору многим титулованным выпускникам университетов.
К сожалению, то благословенное время не продлилось долго. Когда Лайнелу исполнилось 16 лет и он вместе с отцом копали маленький некрополь близ Чивитавеккьи [11], эпидемия холеры унесла за собой жизни почти всего населения, прихватив также итальянского археолога и его рабочих, среди которых был отец Лайнела. Леннокс так никогда и не узнал что стало с телом отца, скорее всего, вместе с остальными бросили в общую могилу, вырытую на территории больницы. Лайнел так никогда и не посмел убедится в этом лично.
С тех пор Лайнелу пришлось научится выживать самостоятельно, он брался за любую работу, даже не совсем честную, храня в памяти свое единственное достояние — безвозвратно утерянное счастливое детство. Именно поэтому Лайнел старался прожить каждый день так, как-будто он последний, наслаждался каждой каплей дождя, упавшей ему на лицо, каждым приемом пищи и каждой женщиной, посещавшей его в скромной съемной комнате в переулке Св. Елены.
В глубине души, причем Лайнел никогда в этом не признается, даже самому себе, он так боялся смерти, что единственное, ради чего он мог рисковать жизнью, так это завоеванные им территории. Он сделал это, забирая у Мересаменти ее самую большую ценность. Он шел к этому два года, ведомый тайной, о которой никому не мог рассказать, иначе его сочли бы безумцем.
Фигура в черном с темными глазами, которая однажды уже повстречалась ему на пути и палец на спусковом крючке. Воспоминания о последнем происшествии в Долине цариц все еще терзали его, пока он шел, оставляя позади освещенные окна Ол Соулс колледжа [12], поворачивая по улице, огибающей Рэдклифф. Молодой человек миновал открытые пространства самых именитых колледжей Оксфорда и свернул в такой узкий переулок, что был вынужден идти почти боком, задевая отсыревшие кирпичные стены. Переулок Св. Елены, так называлась эта улочка, которой не было ни на одной карте Оксфорда. Она была столь глухой и зловещей, что жители прозвали ее Адским переулком. Лайнел с усмешкой подумал, что у графа Ньюберрийского и его сына волосы встали бы дыбом, если бы им когда-либо пришлось наведаться в эту часть города, столь далекую от привычных им кварталов.
Он не хотел признавать, но на каждом повороте столько знакомой улицы, его сердце начинало биться чаще. Когда он смотрел на нищих, которые стояли вдоль улицы, подпирая спиной расслаивающиеся от сырости стены, с потерянным взглядом и зловонным дыханием, то почти боялся снова встретиться взглядом с парой черных глаз, которые пристально смотрели на него сквозь складки платка. Лайнел был в таком смятении, что даже не обращал внимание на вонь, доносившуюся из подворотен, хотя обычно, проходя по эти закоулкам, он зажимал нос рукой.
“Я становлюсь параноиком,” — подумал Лайнел, встряхнув головой. Он завернул за последний угол, отделявший его от дома… и замер, увидев, что кто-то дожидается его на обшарпанной лестнице. Лайнел с трудом сдержал вздох облегчения, поняв, что ожидала его вовсе не сводившая с ума фигура в черном. Потрескавшиеся стеклянные фонари, освещавшие Адский переулок, позволили ему узнать Веронику Куиллс. Она выглядела очень занятой кормлением с руки ворона, который часто сопровождал ее во время прогулок по городу, так что у Лайнела было время прийти в себя и подготовиться к встрече.
Веронике всегда могла заставить его улыбнуться, даже когда ей удавалось одеться более-менее согласно приличиям. Было привычным видеть ее в юбках, совершенно не сочетающимися с блузками, она комбинировала цвета самым экстравагантным образом и никогда не обращала внимания на детали, которые так важны для девушек ее возраста. Она была эксцентрична не только в одежде, но и в мыслях, а этим вечером выглядела особенно нескладно. Она надела длинную темно-синюю юбку (на ней была всего лишь одна капелька краски, что было большим достижением для Вероники), длинное пальто военного покроя, которое делало ее похожей на героиню Трильби [13], ярой поклонницей которой являлась девушка. Ворон Свенгали мог бы поручиться за это. Маленькая ермолка совершенно не сочеталась с пальто, но хотя бы помогала удержать на месте непокорную гриву вьющихся волос, которая обычно удерживалась при помощи любого платка или цветной ленты, попадавшихся под руку. Лайнел свистнул, чтобы привлечь внимание Вероники. Пухлые губки изогнулись в улыбке, когда девушка увидела вышедшего из тени Лайнела.
— По-моему, это не самое подходящее место для добропорядочной девушки, — Лайнел остановился напротив Вероники, что заставило Свенгали отлететь в сторону, роняя крошки — еще пару лет назад они объявили друг другу войну. — Боже мой, каждый раз, когда тебя вижу, твои волосы все длиннее и прекраснее.
— А ты с каждым разом все менее учтив с дамами, — отшутилась Вероника, падая в его объятия. — Поверить не могу, что ты уже вернулся!
Она обхватила руками его лицо и запечатлела звонкий поцелуй в губы. Лайнел порадовался, что поблизости нет профессора Куиллса. Им с Вероникой приходилось изобретать множество уловок, чтобы никто не догадался об их отношениях. Им пришлось поклясться Александру в том, что между ними нет романтических отношений и профессор успокоился. Если честно, то они его и не обманывали.
— Давно ждешь? — спросил Лайнел, когда они, наконец, разомкнули объятия.
— Часа два, может, три, — Вероника скорчила рожицу. — Но для меня это не проблема. Я принесла с собой блокнот, чтобы было чем заняться. Так что день не прошел зря. Я уже знаю о перестрелке…
Лайнел хмыкнул: новости распространяются со скоростью ветра. Он пошарил в карманах в поисках ключа от дома. Свенгали прыгнул с одного водостока на другой и, в конце концов, устроился на навесе здания с видом горгульи.
— Ты не собирался мне об этом рассказывать? — спросила девушка с недовольством. — Тебе не приходило в голову, что мой дядя и я беспокоимся о тебе?
— Вероника, я в городе всего один день. Мне надо было заняться неотложными делами и ты это прекрасно знаешь, — сказал Лайнел, открывая дверь и пропуская девушку вперед. — Более того, я был уверен, что увижу тебя здесь.
— Вечно ты недооцениваешь серьезность ситуации, — снова улыбаясь заключила Вероника.
Она пошла вперед Лайнела вверх по лестнице на первый этаж. Он шел следом не в силах отвести взгляд от так хорошо знакомого тела, миниатюрного, как у рано созревшей девочки. Открыв дверь жилища — маленькой комнаты, в которой помещались лишь кровать, шкаф и стул со сломанной ножкой, Вероника расстегнула пуговицы шинели и позволила ему упасть на пол. Затем, подошла к Лайнелу и проделала тоже самое с его пиджаком, а потом и с жилетом.
— Ого! Похоже, ты действительно по мне скучала. Вот что я называю “перейти прямо к сути вопроса”...
— Не будь идиотом, — рассмеялась Вероника — Я только хотела собственными глазами взглянуть на то, что с тобой сделали эти головорезы. Я слышала столько версий, что уже не знаю чему верить.
Она заставила его сеть на край кровати, на которой лежал лишь мягкий тюфяк. Ее ничуть не волновала скудная обстановка его комнаты и это было одной из тех черт Вероники, которые так привлекали Лайнела. Ей было все равно где жить — в роскошном доме дяди со всеми удобствами, или же в этой темной комнате с разводами на стенах, в которой она провела немало времени с тех пор, как они познакомились два года назад в Эшмоленском музее. С того момента она стала его лучшей подругой и любовницей, не говоря уже о том, что она была превосходной союзницей.
Он молча наблюдал за ней, пока она расстегивала пуговицы на рубашке, чтобы проверить его повязку. Вероника сняла ермолку и тяжелая копна каштановых волос щекотала Лайнелу плечо и грудь. Он не ошибся — волосы Вероники стали еще длиннее и, казалось, жили своей собственной жизнью.
— Эта шалость могла дорого тебе обойтись, — сказала девушка пару минут спустя.
— Шалость? Ты серьезно можешь назвать “шалостью” перестрелку, которая чуть не стоила мне жизни?
— Не строй из себя жертву, Лайнел. Меня не обманешь. Если тебя и ранили в Египте, то только потому, что ты сам лез на рожон, как ты всегда это делаешь, влезая в дела, которые тебя совсем не касаются. Что на самом деле произошло в Долине цариц?
Отступать было некуда, да и не было смысла что-то скрывать от Вероники. Лайнелу ничего не оставалось, как рассказать все как есть. Слушая его рассказ, Вероника снимала старые бинты с пятнами запекшейся крови и накладывала новые, взятые в импровизированной аптечке, которую Лайнел держал на подоконнике. Вероника внимала ему и не смогла сдержать улыбку, услышав, как с каждым разом увеличивается количество курнских головорезов.
— Получается, что кто-то ждал пока ты не достанешь зеркало Мересаменти из его многовекового укрытия, чтобы атаковать. То, что они не сделали этого раньше, означает, что они понятия не имели где оно спрятано. Если бы не мой дядюшка и его вера в то, что в самых фантастических легендах есть зерно истины, открывающее его местонахождение, зеркало по прежнему оставалось бы утерянным. Археологи мистера Дэвиса никогда бы его не нашли. По правде говоря, это серьезный урон для нашей газеты.
— Не сыпь мне соль на рану, — подал голос Лайнел. — И я имею ввиду вовсе не плечо. Более того, думаю, что я не единственный, который повел себя как идиот.
— Что ты имеешь ввиду? — продолжила расспросы Вероника, накладывая свежую повязку.
Лайнел закусил губу. У него искры из глаз сыпались, когда хоть что-то касалось его раны. Когда уже, черт возьми, она затянется?
— Лорд Арчибальд. Сам лорд Арчибальд. О чем ты, черт побери, думала?
Вероника хихикнула. Она поправила пару прядей волос, упавших на лицо, тем самым открывая пару пятнышек краски на виске.
— Все мы ошибаемся, — согласилась она. — И ты отлично это знаешь…
— У моих ошибок нет таких волос, словно на них вылили кувшин с маслом.
— Конечно нет. У твоих ошибок большая грудь и маленький мозг. И любопытная привычка хныкать у тебя под дверью, поняв, что они тебе надоели.
— Это неправда, дорогая. У тебя потрясающая грудь, при этом твой ум даст сто очков вперед многим мужчинам из тех, что я знал, жизнь моя. Полагаю, что ты — исключение, подтверждающее правило, — он нахально положил руки на округлости Вероники, маячившие перед ним все время, пока она его лечила. Девушка рассмеялась. — Нет, правда, что ты нашла в этом ничтожестве?
— Я заблуждалась насчет него. Если хочешь, назови меня романтичной, но было время, когда я спрашивала себя — нет ли в Арчибальде чего-то от байроновского героя? Я пришла в восторг от того, что один недостаток может превратить скучного мужчину в прекрасный образец порочности. Разве я могла остаться равнодушной?
— По мне, так он больше похож на образец глупости и тщеславия.
— Но однажды ночью, я обнаружила его в опиумной курительной на задворках, в которую меня пригласили коллеги, чтобы я познакомилась “с богемной жизнью города,” — рассказывала Вероника, манипулируя ножницами, чтобы обрезать бинт, который только что обернула вокруг плеча, — и там был лорд Арчибальд, валяющийся на лоскутном одеяле в трансе. Ты можешь представить его себе в таком виде?
“Если честно — нет,” — вынужден был признать себе удивленный Лайнел. Жаль, что он не знал об этом, до встречи с графом Нюберрийским и его наследником. Старый маразматик умер бы от ужаса, узнав об этом.
— Я всего лишь хотела поразвлечься, но Арчибальд видел это по-другому. Пришлось разъяснить ему, что наши отношения — это не более чем приятное времяпрепровождение и это ему совсем не понравилось. Так что я решила компенсировать ему моральный ущерб, превратив его в одну из моих моделей, не спросив у него на это разрешения...
Вероника снова рассмеялась, подошла к окну и задернула занавески. Когда свет фонарей, освещавших Адский переулок, перестал проникать сквозь мутное стекло, комната погрузилась во мрак.
— Но я совсем об этом не жалею, — заверила она и, глядя в глаза Лайнелу, добавила — Мне же надо было чем-то себя развлечь, пока ты оставил меня без внимания…
Лайнел даже не дал ей закончить. Он встал, заключил ее в объятия и снова упал на кровать, увлекая за собой смеющуюся и лягающуюся Веронику, которая малоубедительно изображала бурное сопротивление. Он лег на нее, удерживая запястья девушки над головой, и увидел в ее глазах желание, ничуть не уступавшее его собственному. Не было необходимости в словах: оба слишком соскучились, чтобы тратить время на разговоры. Губы Лайнела не спеша прошлись по шее Вероники. Он не мог скрыть довольную улыбку, почувствовав, что тело девушки выгнулось ему на встречу, требуя продолжения.
— Подожди минутку, я кое-что вспомнила, — вдруг услышал он. Вероника приподнялась на локтях и Лайнелу пришлось на нее посмотреть.
— Мой дядя попросил, чтобы я тебе кое-что передала. Хочет встретится сегодня днем с тобой, Августом и Оливером там же, где и всегда.
— Мне уже не хватало новостей от него, — пробормотал Лайнел и склонил голову, возвращаясь к декольте.
— Судя потому, что он сказал, дело касается чего-то очень важного. Он попросил меня лично запретить тебе увильнуть. Кажется, для “Dreaming Spires” это может…
— Да плевать я хотел на то, что может произойти с “Dreaming Spires” сегодня. Я слишком долго ждал, — он откинул ее снова на постель, прижал покрепче и накрыл ее губы своими. — Сегодня я не хочу больше ни о чем думать.
Его последней четкой мыслью была о его ране. Впрочем, жар, который оставила пуля в его плече, вскоре уступила жару совсем иного рода, который нравился Лайнелу гораздо больше. Во всяком случае именно этого хотел молодой человек, прижимаясь к Веронике, ненавидя себя за нежелание признаться в том, насколько сильно завладел им страх....
——————————————
[1] Ушебти — специальные фигурки, изображающие человека, как правило со скрещенными на груди руками, либо с какими-нибудь орудиями труда. Необходимы они были для того, чтобы выполнять различную работу в загробном мире вместо хозяина. Изготовлялись ушебти обычно из дерева или мягкого камня — алебастра и стеатита.
[2] Каоба — красное дерево.
[3] Великая царская супруга, Великая царица или Главная жена царя — титул главной царицы в окружении фараона в Древнем Египте.
[4] амарнский период — На шестом году царствования Аменхотеп IV, изменивший своё имя на Эхнатон (Полезный Атону), покинул враждебные ему Фивы и основал на восточном берегу Нила новую столицу Ахетатон (Горизонт Атона), в местности, ныне называемой Амарна. Яркий, но недолгий период царствования фараона-реформатора принято условно обозначать как «амарнский период», а в искусстве — как амарнский стиль.
[5] Атон — В XIV в. до н. э. фараон Аменхотеп IV провёл религиозную реформу, оказавшую существенное влияние на искусство Нового царства. Стремясь ослабить власть жрецов и укрепить свою собственную, фараон запретил все многочисленные старые культы. Единственным и истинным богом был провозглашён Атон — само сияющее на небе солнце. Носитель великой животворной силы, Атон изображался в виде диска с исходящими от него лучами, которые завершались знаком жизни — анхам (крестом с петлёй в верхней части), и воспевался в ликующем гимне: «Утром ты озаряешь землю, прогоняешь мрак. посылаешь лучи света... Вся земля принимается за работу, деревья и травы зеленеют, птицы летают в своих болотах, крылья их величают дух твой... всё живёт, когда ты смотришь на нас...».
[6] Сент-Джеймсский дворец (англ. St. James’s Palace) — один из старейших в Лондоне. Находится на улице Пэлл-Мэлл к северу от одноимённого парка. Построен на месте средневекового лепрозория св. Иакова (Джеймса) из красного кирпича как вторая столичная резиденция Генриха VIII.
[7] Во время Французской революции собор Парижской Богоматери прекратил выполнять функции религиозного сооружения; якобинский Конвент объявил, что «все эмблемы всех царств должны быть стёрты с лица земли». Отдельный приказ Робеспьера предписывал обезглавить каменных царей из Ветхого Завета с фасада собора. Головы иудейских царей нашлись только в 1978 году во время ремонта в подвале Французского банка внешней торговли. К тому времени вновь освящённый и реставрированный в XIX веке собор уже украшали копии осквернённых статуй, поэтому найденные оригиналы представлены в музее Клюни.
[8] Крайст Чёрч — один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета. Основан в 1525 году кардиналом Томасом Уолси.
[9] Ипподром Аскот — один из самых известных ипподромов в Великобритании. Он расположен в маленьком одноименном городке.
[10] Этрурия (лат. Etruria, Hetruria) — северо-западная область древней Италии, граничившая на севере с Лигурией, Галлией и землей венетов, на востоке — с Умбрией по реке Тибр, на юго-западе — с Лациумом; западную границу её составляло названное по имени жителей страны — тирренов — Тирренское, или Тусское, море.
[11] Чивитаве́ккья — город в центральной Италии на Тирренском море. Находится в области Лацио в провинции Рим, в 80 километрах к северо-западу от столицы. Город является морским портом Рима.
[12] Колледж Всех Душ — официальное название Староста и Коллегия Душ всех Праведных Людей, усопших в Университете Оксфорда — колледж университета в Оксфорде, в Англии.
[13] "Трильби" (автор Джордж Дюморье, 1894) — первый английский роман, в котором без предвзятости показана жизнь артистических кругов, называемых богемой. Образ героини и весь тон романа Дюморье отличается целомудрием, необычайной чистотой. Дюморье опровергает ходячее мнение о жизни богемы как о жизни бездумной, беззаботной. (http://operaghost.ru/trilbi.htm)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Шоколад со жгучим перцем.
Открываешь,
В мою душу заползаешь.
Не тревожишь,
А с утра вдруг огорошишь.
Смейся, смейся,
Как река во мне разлейся.
Стужа, вьюга,
Взгляды-выстрелы друг в друга.
Рука в руку, стрелы в сердце.
Двери, дверищи и дверцы
Распахни их предо мною,
Я давно больна тобою.
Распустился
По весне шиповник белый.
Ты приснился
Непослушный и несмелый.
Распахнулись
Наши души в откровенье.
Разогнулись
И слились без сожаленья.
Вниз по краю,
Вверх до одури без крыльев.
Слиться в стаю,
Без свободы от раздумья.
Душишь, ранишь,
Занимая место сердце.
Мой любимый
Шоколад со жгучим перцем.
5.10.2015. Тата Сергеевна. (после прочтения книги "Трудности языка" Кононовой)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
— Когда испытываешь в жизни страх, это оттого, что не знаешь, какое решение принять, — хладнокровно сообщил мой юный компаньон.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
-
Адриана Имж
Психолог
Все статьи автора
Анализ половых войн в сети
05 октября 2015, 11:142.1т
2
Поделиться
Поделиться
Поделиться
ЗАМЕТИЛИ ОШИБКУ?
Мне кажется, что многие женщины в браке вообще никогда не расслабляются.
Даже при наличии золотого и по краям бриллиантового мужа или бойфренда, они все равно мониторят ситуацию, как диспетчеры.
Причин несколько, иногда все сразу:
-Очень сильна идея о том, что мужчина в любой момент может куда-то деться. Не обязательно уйти - умереть, сбежать на работу и так далее. Метафорически это означает, что женщины спят обутые и в одежде - они никогда не расслабляются. При этом себя в отношениях они видят стабильными - им кажется, что они никуда не уйдут. То есть даже в крайнем смысле идея внезапной смерти мужчины есть, а внезапной смерти женщины - нет. Более того, что интересно, мужчины тоже не боятся, что их жены или партнерши умрут. Хотя они, конечно же, умирают;
-Для мужчины эта работа необязательна. Например, мужчина взял младенца и ушел гулять. Женщина не может расслабиться, потому что в любой момент ждет, что мужчина вернется с прогулки, сказав, "мы нагулялись". И придя с прогулки он не будет, например, переодевать и кормить ребенка, а потом играть с ним, как это сделала бы женщина. Он выполнил одно - и уже молодец. Дальше снова все на ней. И даже в момент прогулки она все равно несет за ребенка всю ответственность, как если бы он гулял с ней: если ребенок замерзнет, проголодается или набьет шишку - это все равно она виновата. То есть женщины даже делегируя дела, часто остаются в концепции "он мне чуть-чуть помогает сделать кусочек, но это все равно все моя работа". Ей, чтобы быть хорошей мамой, недостаточно раз в неделю гулять с ребенком;
-Некорректный образ "хорошего" партнера. Вытекает из предыдущего. Многие женщины говорят, что у них были хорошие семьи с хорошими отцами.
Это означает, что отцы а)вообще были, б)вечером шли домой, в)не пили и не дрались, г)иногда интересовались детьми.
Идея о том, что это не хороший отец, а минимально приемлимый, для нашего общества пока далека.
Разница в том, где мы проводим границу. Вот зарплата в 5000 - это очень мало, нищета и выживание. Вот зарплата в 500 000 - это возможность ездить за границу, носить хорошую одежду, учить детей в любом вузе и так далее. Где между ними хорошая нормальная зарплата?
Если взять метафору хорошего отца в ссср, это будет 20 000, а то и 10 000. А хорошая мать - это 300 000.
Поэтому понятия несимметричны, и женщины много говорят о тревоге - как о том, что они замучаются пахать на свое 'хорошая мать', так и о том, что даже если они встретят 'хорошего мужчину' это мало чем поможет.
При этом мечта о "моем не таком" все равно очень сильна. Поэтому разрыв между мечтой, реальностью, плюс тяжесть ответственности дают очень большую нагрузку.
Из-за этого у многих женщин столько страха, агрессии и бессилия в отношениях.
Я в таких случаях обычно шучу про "психологический стриптиз" - "я медленно снимаю с себя ответственность" - мы выравниваем представления о "хороших" мужьях и женах, учимся расслабляться, если партнер взял на себя кусок дел, объяснять, почему тяжело и страшно словами, а не формулировкой "ты ни черта не делаешь!", а также получать и усваивать обратную связь, чтобы реальные поступки и помощь партнера не съедались тревогой и представлениями о том, что "он играет, но в любой момент вернет это мне".
Но вообще это сложно, конечно. Процесс выравнивания ответственности между мужчинами в работе (свежие цифры от госстата говорят, что женщина за аналогичную работу получает на 26% меньше, а в денежных профессиях - на 35-40%), так и в семье (по данным на 2010 год даже эгалитарные, то есть равные пары в более, чем 80% случаев сваливаются в патриархат после появления ребенка - мужчины не берут отпуск по уходу за детьми, и женщины получают остановку в карьере, становясь в зависимую позицию) идет медленно. Но он идет.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
а, и как бы договориться о приватности этого процесса? Ну, вот чтобы не в мегафон. Потому что когда Родину долго любят в мегафон, она дуреет. А расцветает она, когда о ней неброско заботятся.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Если вы не покоритесь,
Пропадете как трава:
Наша матушка Россия
Всему свету голова".
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
лучае.
А от себя скажу - никогда не пойму глупость властей РФ, которые совершили бессмысленное и опасное действо. В Крыму они были желанными гостями, во многом почти хозяевами - больше половины заметных бизнесов принадлежало россиянам. Они украли то, чем беспрепятственно пользовались на выгодных условиях, получили в ответ санкции, сделали врагом 42 миллионную страну, развязали войну, потеряли репутацию, порушили собственную экономику. Несомненно, оно того стоило. Скрепы, сакральность и все такое...
Раньше я испытывал сожаление по этому поводу, теперь не испытываю - есть то, что есть. Враг - это враг, не стоит рефлексировать - ударивший в спину один раз, несомненно это повторит.
Но рано или поздно за все в этом мире приходится платить.
И за глупость, и за доверчивость, и за подлость.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Ненада
05 октября 2015, 09:0211.1т
44
1
15
5
ЗАМЕТИЛИ ОШИБКУ?
Мы рвемся к развязке, идем воевать, чтоб землю в Дамаске Асаду отдать. На самом-то деле — не все ли равно? — плевать мы хотели на Башара, но нам важно подвинуть всемирную рать, блат-хату покинуть, пойти воевать. Манят за туманом чужие дела. Опять россиянам Россия мала. Пусть ты паралитик в родимой стране — но геополитик во всем, что вовне.
Враждебные сроду к заморским гостям — несем мы свободу другим волостям, но, промыслом Божьим зажаты в горсти, себе лишь не можем ее принести. Гренада-Гренада, Ангола, Донбасс… Как надо, как надо — мы знаем за вас! О, промысел дивный: с российских высот идет непрерывный всемирный исход. Отряд головастых — солидная часть — прощается наспех: в Америку шасть! А многие в Киев. А кто-то в Пекин. В Париже Гуриев (Простили, прикинь!). Пора и элите пристроить волчат… "Валите, валите!" — иные кричат, но валят и сами — в Луганск и Донецк, — чтоб русское знамя поднять, наконец. Скажу через силу, слезу развозя, — в России Россию устроить нельзя. Бывало, решают устроить уют — но вечно мешают, всегда не дают. Повсюду ухабы и пахнет войной. Казалось, пора бы — под бум нефтяной — поправить свой образ, спасти свою честь… Тамбовская область* в Отечестве есть, с картошкой, окрошкой, рогожкой, — и все ж боюсь, что бомбежкой ее не спасешь. Не жди неотложки, родной чернозем. Ведь кроме бомбежки, чего мы могем?
В ударе, в угаре топчась на враге, привычные хари в любом утюге зовут на войну вас, орут на миру: "Россия вернулась в большую игру!". Вранье и растленность усвоив во всем, какую мы ценность планете несем? И чем мы богаты, и чем хороши? Ответим — "Арматы", да плюс "Калаши"… И главное — братство. В соседний режим мы тут же забраться с ногами спешим. Крутая работа, могучая стать — от травли и гнета кого-то спасать. Все люди нам братья, без всяких "На кой?!". Их жажду собрать я под нашей рукой. Мы это проклятье несем на горбе, поскольку не братья мы сами себе. (Я мог бы, конечно, сказать "на горбу", и рифма бы вышла на "сами себу", но рифма кривая уже не важна, когда мировая маячит война. Попали в прорыв мы. Не Страшный ли суд? Я думал, что рифмы кого-то спасут, гармонию мира посильно храня, от чумного пира спасая меня. Теперь-то я вижу, куря налегке: бессмысленно жижу сжимать в кулаке).
Соседские дали пылают, дымясь, — мы движемся дале, нам нужен Дамаск, нужна нам Гренада, а там и Брюссель — себя нам не надо, мы рвемся отсель. Не знаю, родная, какого рожна ты ждешь, загнивая. Кому ты нужна? Соседским зазнайцам, чужим племенам, арабам, китайцам? Уж точно не нам. Какой еще смутой откликнется наш раздетый, разутый, продутый пейзаж? Пространства рыдают, как сотня зануд. Свои покидают, чужие клянут, — под гнетом распада, под толщей вранья Ненада, Ненада, Ненада моя.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Мне нравится, что вы больны не мной» М.И. Цветаева
Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной —
Распущенной — и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.
Мне нравится еще, что вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе…
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!
Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня — не зная сами! —
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце, не у нас над головами,-
За то, что вы больны — увы! — не мной,
За то, что я больна — увы! — не вами!
Любовная лирика поэтессы Марины Цветаевой по праву считается одним из бесценных открытий русской литературы серебряного века. Тонкая, ироничная, передающая всю полноту чувств, она позволят взглянуть на автора в ином ракурсе и найти ответы на многие вопросы, которые волнуют не только литературоведов, но и поклонников творчества Цветаевой.
Стихотворение «Мне нравится…», написанное в 1915 году и ставшее популярным благодаря одноименному романсу, блестяще исполненному певицей Аллой Пугачевой, долгие годы представляло собой литературную шараду. Биографы Марины Цветаевой пытались понять, кому же поэтесса посвятила столь проникновенные и не лишенные грусти строки. Кто именно вдохновил ее на то, чтобы написать столь проникновенное и глубоко личное произведение?
Ответ на эти вопросы лишь в 1980 году дала сестра поэтессы, Анастасия Цветаева, которая рассказала, что это яркое и в чем-то даже философское стихотворение было посвящено ее второму мужу, Марвикию Минцу. К 1915 году обе сестры уже успели побывать замужем, однако их браки оказались неудачными. Каждая из женщин воспитывала ребенка, не мечтая больше о том, чтобы устроить личную жизнь. По воспоминаниям Анастасии Цветаевой, Маврикий Минц появился на пороге ее дома с письмом от общих знакомых и провел с сестрой поэтессы почти весь день. У молодых людей нашлось много тем для беседы, их взгляды на литературу, живопись, музыку и жизнь в целом совпали удивительным образом. Поэтому вскоре Маврикий Минц, плененный красотой Анастасии, сделал ей предложение. Но счастливого жениха ждало еще одно приятное знакомство. На сей раз с Мариной Цветаевой, которая в свои 22 года произвела на него неизгладимое впечатление не только как талантливая поэтесса, но и как очень привлекательная женщина.
Анастасия Цветаева вспоминает, что Маврикий Минц оказывал ее сестре знаки внимания, выражая свое восхищение и преклоняясь перед поэтессой. Ловя на себе его взгляд, Марина Цветаева краснела, словно юная гимназистка, и ничего не могла с этим поделать. Однако взаимная симпатия так и не переросла в любовь, так как к моменту знакомства поэтессы с Маврикием Минцем последний уже был обручен с Анастасией. Поэтому стихотворение «Мне нравится…» стало своеобразным поэтическим ответом на слухи и пересуды знакомых, которые даже заключали пари на предмет того, кто и в кого влюблен в семействе Цветаевых. Изящно, легко и по-женски элегантно Марина Цветаева поставила точку в этой пикантной истории, хотя и признавалась собственной сестре, что увлечена ее женихом не на шутку.
Сама же Анастасия Цветаева до самой смерти была убеждена, что ее сестра, влюбчивая по натуре и не привыкшая скрывать свои чувства, попросту проявила благородство. Блистательной поэтессе, к моменту знакомства с Маврикием Минцем успевшей опубликовать два сборника стихов и считающейся одной из самых перспективных представительниц русской литературы первой половины 20 века, ничего не стоило завоевать сердце любого мужчины, не говоря уже о «маленьком рыжем еврее со странной фамилией». Однако Марина Цветаева не пожелала причинять собственной сестре боль и разрушать наметившийся союз. Для себя же поэтесса из сложившейся ситуации извлекла весьма важный урок, на всю последующую жизнь, уяснив, что любовь и страсть, которая больше похожа на душевный недуг – отнюдь не идентичные понятия. Ведь болезнь проходит, а подлинные чувства сохраняются годами, что и подтвердил счастливый, но столь непродолжительный брак между Анастасией Цветаевой и Маврикием Минцем, который продлился всего 2 года. Человек, которому было посвящено стихотворение «Мне нравится…», скончался в Москве 24 мая 1917 года от приступа острого аппендицита, а его вдова так больше и не вышла замуж.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Баллада о прокуренном вагоне (А.Кочетков)
— Как больно, милая, как странно,
Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,-
Как больно, милая, как странно
Раздваиваться под пилой.
Не зарастет на сердце рана,
Прольется чистыми слезами,
Не зарастет на сердце рана —
Прольется пламенной смолой.
— Пока жива, с тобой я буду —
Душа и кровь нераздвоимы,-
Пока жива, с тобой я буду —
Любовь и смерть всегда вдвоем.
Ты понесешь с собой повсюду —
Ты понесешь с собой, любимый,-
Ты понесешь с собой повсюду
Родную землю, милый дом.
— Но если мне укрыться нечем
От жалости неисцелимой,
Но если мне укрыться нечем
От холода и темноты?
— За расставаньем будет встреча,
Не забывай меня, любимый,
За расставаньем будет встреча,
Вернемся оба — я и ты.
— Но если я безвестно кану —
Короткий свет луча дневного,-
Но если я безвестно кану
За звездный пояс, в млечный дым?
— Я за тебя молиться стану,
Чтоб не забыл пути земного,
Я за тебя молиться стану,
Чтоб ты вернулся невредим.
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он стал бездомным и смиренным,
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он полуплакал, полуспал,
Когда состав на скользком склоне
Вдруг изогнулся страшным креном,
Когда состав на скользком склоне
От рельс колеса оторвал.
Нечеловеческая сила,
В одной давильне всех калеча,
Нечеловеческая сила
Земное сбросила с земли.
И никого не защитила
Вдали обещанная встреча,
И никого не защитила
Рука, зовущая вдали.
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них,-
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!
Мало найдется людей, которым незнакомы строки из стихотворения «С любимыми не расставайтесь!», особенно после выхода фильма «Ирония судьбы, или С легким паром». На самом деле, стихотворение называется иначе — «Баллада о прокуренном вагоне», и автором ее является Александр Кочетков. В течение творческой жизни у большинства поэтов зарождаются строки, которые становятся апофеозом, и таковыми для Александра Кочеткова стали строки из «Баллады о прокуренном вагоне».
Это стихотворение имеет интересную историю создания, о которой рассказала в своих записях жена поэта Нина Григорьевна Прозрителева. Лето 1932 года супруги провели у родственников, и Александр Кочетков должен был уехать раньше жены. Билет был куплен до станции Кавказской, после чего нужно было пересесть на поезд Сочи – Москва. По воспоминаниям Нины Григорьевны, супруги никак не могли расстаться и, уже во время посадки, когда проводник попросил провожающих покинуть поезд, Нина Григорьевна в буквальном смысле вызволила мужа из вагона. Было решено сдать билет и отложить отъезд на три дня. По истечении трех дней Кочетков уехал и, прибыв в Москву, обнаружил, что друзья уже считали его погибшим в крушении, которое произошло с поездом Сочи — Москва. Получилось, что те три дня отсрочки спасли поэта от неминуемой гибели. В первом же письме от мужа, которое получила Нина Григорьевна, было стихотворение «Баллада о прокуренном вагоне».
Все произошедшее заставило поэта задуматься о роли случайностей в жизни человека и о великой силе любви, способной уберечь человека от трагических перипетий судьбы. Несмотря на то, что стихотворение было написано в 1932 году, напечатано оно было лишь спустя 34 года в сборнике «День поэзии». Однако, еще до опубликования, эти проникновенные строки никого не оставили равнодушными и передавались буквально из уст уста, как и сама история его создания. После выхода в свет стихотворение «Баллада о прокуренном вагоне» стало включаться в многочисленные сборники стихов как одно из лучших лирических произведений того времени.
Александр Кочетков написал много замечательных стихов, но он так и остался в памяти благодаря своей «Балладе…». Прошел не один десяток лет со дня написания «Баллады…», а строчки из этого стихотворения продолжают оставаться гимном всех влюбленных. И в любых жизненных перипетиях самое главное – это всегда следовать наказу поэта: «С любимыми не расставайтесь!», и тогда отступит даже неизбежное.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Дон-Жуан» Николай Гумилёв
Моя мечта надменна и проста:
Схватить весло, поставить ногу в стремя
И обмануть медлительное время,
Всегда лобзая новые уста.
А в старости принять завет Христа,
Потупить взор, посыпать пеплом темя
И взять на грудь спасающее бремя
Тяжелого железного креста!
И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,
Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом.
Анализ стихотворения Гумилева «Дон-Жуан»
Образ дона Жуана — испанского распутника — один из самых популярных в мировой литературе. Количество произведений, в которых встречается этот персонаж, — около 150. В частности, к нему обращался Гумилев. Современники по-разному характеризовали поэта, но нередко в их описаниях встречались следующие слова: авантюрист, мечтатель, поклонник опасностей и приключений, романтик. Сам стихотворец считал себя крайне некрасивым мужчиной, но при этом старался заслужить славу любимца представительниц прекрасного пола. По воспоминаниям Оцупа, Гумилев играл роль дона Жуана из задора, пытаясь пойти против своей натуры — впечатлительной, робкой, нежной.
Первое произведение Николая Степановича, посвященное испанскому распутнику, было опубликовано в сборнике «Жемчуга» 1910 года. Сонет «Дон-Жуан» — размышления лирического героя о собственной жизни. В стихотворении неутомимый любовник начинает задумываться о старости, хотя он еще жаждет приключений и желает соблазнять женщин. В конце жизни дон Жуан хочет «взять на грудь спасающее бремя тяжелого железного креста», покаяться, искупить грехи, хотя во многих произведениях мировой литературы этот персонаж представлен как безбожник. У Гумилева лирический герой осознает свою ненужность, тотальное одиночество. Он упоминает вечные ценности, жалея, что никогда не будет иметь от женщины детей и не назовет мужчину братом. В стихотворении Николай Степанович затронул важнейшие мотивы: молодости и старости, жизни и смерти.
К легендарному образу Гумилев обратился еще раз. В 1911 году состоялось первое чтение стихотворной одноактной пьесы «Дон Жуан в Египте». В произведении действие происходит в начале двадцатого столетия. В нем Николаю Степановичу удалось соединить любовь к экзотике с ироничным отношением к современности. Согласно сюжету, дон Жуан выбрался из бездн ада и вернулся на землю. На берегах Нила он встретил Лепорелло, ставшего египтологом. Сопровождали бывшего слугу севильского распутника его невеста-американка и ее отец — торговец свиньями из Чикаго. В итоге дон Жуан с легкостью соблазнил возлюбленную Лепорелло. В пьесе перед читателями предстает более каноничный образ знаменитого распутника, нежели в сонете. Гумилев отказался от религиозности героя, от его попыток философских размышлений. Мы видим все того же весельчака, гуляку, соблазнителя, которого даже ад не смог исправить.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Деревенский нищий» Иван Бунин
В стороне от дороги, под дубом,
Под лучами палящими спит
В зипунишке, заштопанном грубо,
Старый нищий, седой инвалид;
Изнемог он от дальней дороги
И прилег под межой отдохнуть…
Солнце жжет истомленные ноги,
Обнаженную шею и грудь…
Видно, слишком нужда одолела,
Видно, негде приюта сыскать,
И судьба беспощадно велела
Со слезами по окнам стонать…
Не увидишь такого в столице:
Тут уж впрям истомленный нуждой!
За железной решеткой в темнице
Редко виден страдалец такой.
В долгий век свой немало он силы
За тяжелой работой убил,
Но, должно быть, у края могилы
Уж не стало хватать ему сил.
Он идет из селенья в селенье,
А мольбу чуть лепечет язык,
Смерть близка уж, но много мученья
Перетерпит несчастный старик.
Он заснул… А потом со стенаньем
Христа ради проси и проси…
Грустно видеть, ка много страданья
И тоски и нужды на Руси!
Анализ стихотворения Бунина «Деревенский нищий»
Детство Ивана Бунина прошло в родовом имении отца. Будущий литератор получил прекрасное домашнее образование и долгое время увлекался точными науками. Однако любовь к литературе все же взяла вверх, поэтому в 17 лет Бунин решил уйти из дома, чтобы попытать счастья на поэтическом Олимпе. Оснований для такого решения было более чем достаточно, ведь к этому времени Бунин уже не только писал достаточно оригинальные стихи, но и публиковался в различных изданиях. Многие критики пророчили молодому и перспективному автору прекрасное будущее, что и стало ключевым моментом в выборе будущей профессии.
Среди ранних произведений Ивана Бунина моно встретить не только лирические стихи, но и зарисовки с натуры, которые очень точно и ярко передают уклад сельской жизни. К таким произведениям относится стихотворение «Деревенский нищий», написанное в 1886 году. Стоит отметить, что после отмены крепостного права нищенство в России приобрело просто катастрофические размеры. Люди, не способные по различным причинам зарабатывать себе на жизнь, стали побираться, бродя по городам и селом необъятной страны в поисках лучшей доли. Одного такого нищего и увидел однажды юный Бунин, застав странника спящим под раскидистым дубом.
«Изнемог он от дальней дороги и прилёг под межой отдохнуть», — отмечает автор, указывая на то, что тень дерева все же не спасает героя его стихотворения от палящих лучей полуденного солнца. Этот нищий далеко от притворства, которым славятся столичные побирушки. Бунин отмечает, что его персонаж действительно испытывает огромную нужду, он доведен не только до полного физического истощения, но и до отчаяния. Судя по лохмотьям и увечьям, когда-то этот человек был солдатом. Однако теперь он попросту стал никому не нужен, судьба выбросила его на обочину жизни бесславно умирать. Действительно, как тонко подмечает автор, «за железной решёткой в темнице редко виден страдалец такой». Но чувство безысходности, страха и голода заставляют его двигаться вперед, из последних сил добывая себе пропитание.
«Он идёт из селенья в селенье, а мольбу чуть лепечет язык», — отмечает поэт, подчеркивая при этом, что нищий находится на грани жизни и смерти. Именно в таком состоянии, по мнению Бунина, пребывает и весь русский народ, ведь подобные нищие являются не просто символом эпохи, а указывают на то, что русское общество неизлечимо больно.
Автор не задается вопросом о том, что нужно изменить, дабы избавить страну от подобных нищих, которые обречены на постоянные скитания. Он лишь отмечает, что «грустно видеть, как много страданья и тоски и нужды на Руси». Случайный нищий становится для Бунина олицетворением всей России, которая также находится на грани жизни и смерти, балансируя между духовными и материальными ценностями.
| | Комментариев: 1 | |
|
| |
Чаша жизни» Михаил Лермонтов
l
Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;
2
Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И все, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;
3
Тогда мы видим, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был — мечта,
И что она — не наша!
Анализ стихотворения Лермонтова «Чаша жизни»
Стихотворение «Чаша жизни», датированное 1831 годом, относится к ранней философской лирике Лермонтова. Впервые оно было опубликовано в журнале «Отечественные записки» уже после смерти поэта — в 1859-ом.
В произведении Михаил Юрьевич изображает свойственное поколению тридцатых годов девятнадцатого столетия ощущения всеобъемлющей пустоты, бессмысленности существования, недостижимости мечты. Впрочем, «Чаша жизни» — это не только выражение чаяний современников-погодок. В стихотворение автор вложил и глубоко личные переживания. Молодой поэт выразил глубокое разочарование безрадостными перспективами собственной дальнейшей жизни. Депрессивное состояние было хорошо знакомо Лермонтову. Например, в 1829 году на его долю выпала серьезная семейная драма: пятнадцатилетнего Михаила Юрьевича не могли поделить бабушка, долгое время занимавшаяся воспитанием мальчика, и родной отец.
В смысловом плане «Чаша жизни» пересекается со стихотворением «Две чаши», написанном в 1826 году поэтом, критиком и теоретиком литературы Степаном Петровичом Шевыревым. Лермонтов познакомился с его творчеством благодаря журналу «Московский вестник». К произведениям Шевырева Михаил Юрьевич обращался и до «Чаши жизни». В частности, в повести «Преступник» он использовал мотивы и некоторые стихи из «Русской разбойничьей песни», созданной Степаном Петровичем в 1828 году. Кстати, Шевырев также был знаком с лирикой и прозой Лермонтова. В 1841-ом критике с его стороны подвергся роман «Герой нашего времени», причем основные претензии оказались связаны с образом Печорина. В том же году он написал статью, разбирающую сборник «Стихотворения».
Выражение «чаша жизни» пользовалось большой популярностью в элегической поэзии 20-30-х годов девятнадцатого века. У Лермонтова впервые оно встречается в «Монологе» (1829): «И нам горька остылой жизни чаша…». Впоследствии словосочетание употреблялось в литературе начала двадцатого столетия. В 1915 году Бунин написал небольшой рассказ «Чаша жизни», персонажи которого пытались понять, в чем состоит высшее наслаждение человеческого бытия. Спустя семь лет Булгаков опубликовал одноименный фельетон. В нем рассказывается о начальнике Пал Васильевиче, старающемся взять от жизни максимум до того, как его посадят за растрату. И Булгаков, и Бунин в своих произведениях Лермонтова напрямую не упоминали, но некий диалог с великим поэтом все-таки заметен.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Как хорошо ты, о море ночное…» Фёдор Тютчев
Как хорошо ты, о море ночное,-
Здесь лучезарно, там сизо-темно…
В лунном сиянии, словно живое,
Ходит, и дышит, и блещет оно…
На бесконечном, на вольном просторе
Блеск и движение, грохот и гром…
Тусклым сияньем облитое море,
Как хорошо, ты в безлюдье ночном!
Зыбь ты великая, зыбь ты морская,
Чей это праздник так празднуешь ты?
Волны несутся, гремя и сверкая,
Чуткие звёзды глядят с высоты.
В этом волнении, в этом сиянье,
Весь, как во сне, я потерян стою —
О, как охотно бы в их обаянье
Всю потопил бы я душу свою…
Анализ стихотворения Тютчева «Как хорошо ты, о море ночное…»
Первый вариант стихотворения «Как хорошо ты, о море ночное…» появился на страницах литературно-политической газеты «День» в 1865 году. После публикации Тютчев выразил недовольство. По его словам, текст произведения редакция напечатала с рядом искажений. Так возникла вторая версия стихотворения, ставшая основной. С ней читатели познакомились в том же 1865 году благодаря журналу «Русский вестник».
Произведение посвящено памяти Елены Александровны Денисьевой — возлюбленной Тютчева, скончавшейся в августе 1864-го от туберкулеза. Смерть обожаемой женщины, роман с которой длился на протяжении четырнадцати лет, поэт переживал крайне тяжело. По свидетельствам современников, он не стремился скрывать от окружающих людей сильнейшую боль утраты. Более того — Федор Иванович постоянно искал собеседников, с которыми можно было бы поговорить о Денисьевой. По мнению некоторых литературоведов, именно посвящением Елене Александровне объясняется обращение лирического героя к морю на «ты» в первом четверостишии. Известный факт — поэт сравнивал любимую женщину с морской волной.
Стихотворение делится на две части. Сначала Тютчев рисует морской пейзаж. Море в его изображении, как и природа вообще, предстает одушевленным, одухотворенным. Для описания открывающейся перед лирическим героем картины используются олицетворения: море ходит и дышит, волны несутся, звезды глядят. Вторая часть произведения — совсем короткая. В последнем четверостишии поэт повествует о чувствах, испытываемых лирическим героем. Он мечтает слиться с природой, полностью погрузиться в нее. Это стремление во многом обусловлено увлечением Тютчева идеями немецкого мыслителя Фридриха Шеллинга (1775-1854). Философ утверждал одушевленность природы, считал, что она обладает «мировой душой».
Произведения Федора Ивановича, посвященные природе, — в большинстве случаев представляют собой признание в любви к ней. Поэту кажется несказанным наслаждением иметь возможность наблюдать за различными ее проявлениями. Тютчеву одинаково нравится любоваться июньской ночью, майской грозой, заснеженным лесом и так далее. Нередко свое отношение к природе он высказывает при помощи восклицательных предложений, выражающих восторг. Это можно заметить и в рассматриваемом стихотворении:
Тусклым сияньем облитое море,
Как хорошо ты в безлюдье ночном!
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«О вещая душа моя!» Фёдор Тютчев
О вещая душа моя!
О сердце, полное тревоги,-
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
Так, ты жилица двух миров,
Твой день — болезненный и страстный,
Твой сон — пророчески-неясный,
Как откровение духов…
Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые —
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.
Анализ стихотворения Тютчева «О вещая душа моя!»
Стихотворение «О, вещая душа моя!», датированное 1855 годом, принято относить к философской лирике. По мнению литературоведов, в этом произведении ярко проявляется двойственность мироощущения поэта. В первой строфе Тютчев противопоставляет душу, как нечто небесное, божественное, и сердце, как воплощение земного. Федор Иванович признает тревожность полярности человеческого бытия и невозможность избавиться от этой двойственности. От строчки к строчке все больше нарастает тревога. Отражение свое она нашла в троекратном повторении восклицания «О», глаголе «бьешься», употребленном по отношению к сердцу.
Во второй строфе возникает мотив двоемирия, характерный для романтизма. Кроме того, использована антитеза, часто встречающаяся в творчестве Тютчева. Речь идет о противопоставлении двух времен суток. В стихотворении «О, вещая душа моя!» поэт называет день болезненным и страстным, ночь — пророчески-неясной. Человек вынужден жить в обоих мирах. Для людей творческих ночь намного предпочтительнее, ведь, по мнению Тютчева, она сулит некие пророческие откровения.
Третья строфа — попытка примерить между собой два начала (земное и божественное). В стихотворении она завершается неудачей. Сердце волнуют страсти роковые. Душа намерена вознестись к небесам, отвергнув все низменное, слишком человеческое. Тут возникает образ Марии Магдалины, раскаявшейся грешницы, готовой навсегда прильнуть к ногам Христа. Композиционно Федор Иванович закольцовывает стихотворение. Божественная душа природы отмечается вначале при помощи эпитета «вещая». Упомянута она и в финале. Как раз посредством образов Христа и Магдалины.
«О, вещая душа моя!» — программное стихотворение в лирике Тютчева. Известный русский писатель и философ-утопист Чернышевский причислил его к «прекрасным пьесам» Федора Ивановича. Многие исследователи творчества поэта считают, что ключевой темой для него на протяжении всей жизни была тема души. В данном случае ее раскрытие отличается удивительной полнотой и философской глубиной. Редкий стихотворец был настолько увлечен душой, буквально загипнотизирован ею. Она была его главной привязанностью. Не исключено, что именно благодаря этому увлечению поэзия Тютчева осталась жить в веках, приобрела бессмертие.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«День вечереет, ночь близка…» Фёдор Тютчев
День вечереет, ночь близка,
Длинней с горы ложится тень,
На небе гаснут облака,
Уж поздно. Вечереет день.
Но мне не страшен мрак ночной,
Не жаль скудеющего дня, —
Лишь ты, волшебный призрак мой,
Лишь ты не покидай меня!..
Крылом своим меня одень,
Волненья сердца утиши,
И благодатна будет тень
Для очарованной души.
Кто ты? Откуда? Как решить:
Небесный ты или земной?
Воздушный житель, может быть, —
Но с страстной женскою душой!
Анализ стихотворения Тютчева «День вечереет, ночь близка…»
Тютчев — певец ночи. Темное время суток любил он гораздо больше дня, приносящего с собой ненавистный шум, говор и движение. По мнению поэта, солнечный свет скрывает от человека звездную бездну и заставляет забывать его о вечности. В лирике Тютчева ночь предстает перед читателями как явление грандиозное и вместе с тем страшное. В это время суток человек бывает максимально одиноким, фактически сиротой, он становится лицом к лицу с первоначальным хаосом (в древнегреческом понимании). Самое главное — через тотальное одиночество людям дается шанс познать себя и окружающий мир.
Стихотворение «День вечереет, ночь близка…» — небольшая зарисовка от имени влюбленного лирического героя. В нем нет страха перед ночью, нет жалости по поводу клонящегося к закату дня. Для него важнее всего волшебный призрак возлюбленной. Он не до конца понимает его природу:
Кто ты? Откуда? Как решить,
Небесный ты или земной?
Воздушный житель, может быть…
Единственное, что на сто процентов очевидно — у призрака страстная женская душа, а двоим влюбленным и ночь не страшна.
Интересно построение первой строфы. Она начинается и заканчивается практически одинаково: «День вечереет». Только во второй раз употребляется инверсия. Так рождается восприятие вечера как старости — последней остановки перед ночью (смертью). В мировой поэзии нередко встречается сравнение дня с человеческой жизнью. При таком соотнесении ночь становится синонимом небытию.
Лирика Тютчева при жизни поэта не пользовалась массовой популярностью. Зато среди его поклонников были величайшие люди девятнадцатого столетия: Фет, Пушкин, Достоевский, Тургенев, Некрасов, Жуковский, Толстой. Особенно трудными для понимая простых читателей-современников представлялись как раз произведения, посвященные ночи. В них отразился богатый духовный мир Тютчева. Он не разделял вселенское и индивидуальное. Личное бытие его полностью растворялось в космическом.
Поэзия Федора Ивановича оказала сильнейшее влияние на русскую литературу. Тесно связано с ней творчество Тургенева, отголоски можно найти в произведениях Толстого и Достоевского. Обращались к лирике Тютчева символисты, ее для них фактически открыл философ Соловьев. Проявлялось это в заимствовании отдельных мотивов и приемов. Наиболее близка к лирике Федора Ивановича оказалась поэзия Блока.
| | Комментариев: 1 | |
|
| |
«Я тебе ничего не скажу» Афанасий Фет
Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть.
Целый день спят ночные цветы,
Но лишь солнце за рощу зайдет,
Раскрываются тихо листы,
И я слышу, как сердце цветет.
И в больную, усталую грудь
Веет влагой ночной… я дрожу,
Я тебя не встревожу ничуть,
Я тебе ничего не скажу.
Анализ стихотворения Фета «Я тебе ничего не скажу…»
Поздняя лирика Фета характеризуется образностью и романтичностью, однако имеет одну отличительную особенность – в ней присутствует грусть человека, который, пройдя большой и сложный жизненный путь, переосмысливает ценности. Судьбу поэта сложно назвать счастливой. Являясь сыном дармштадского судьи Иоганна Фета, он родился в России, куда его мать бежала с помещиком Афанасием Шеншиным. Мальчик был усыновлен, однако после смерти отчима выяснилось, что сделано это было незаконно, и подросток лишился не только дворянского титула, но и огромного состояния. Кроме этого, родной отец поэта вычеркнул его из завещания, лишив средств к существованию.
В итоге, когда молодой Афанасий Фет знакомится со своей дальней родственницей Марией Лазич и влюбляется в девушку, их роман заканчивается расставанием. Поэт не хочет жить в нищете, поэтому отказывается жениться на Марии, приданое которой, по его понятиям, весьма скромное. В отместку судьба наносит Фету жестокий удар: через несколько дней после разрыва с возлюбленным Мария Лазич погибает во время пожара.
Долгие годы, посвященные достижению финансового благополучия, Афанасий Фет старается не вспоминать в той, в которую был так безоглядно влюблен. Он даже женится на купеческой дочери Марии Боткиной, чем значительно увеличивает свой капитал. И лишь в последние годы жизни поэт осознает, что ради материального благополучия отказался от самого ценного дара, который только может получить человек от судьбы. Он предал свою возлюбленную и, тем самым, обрек себя до конца дней на страдания и одиночество.
Было бы ошибочно утверждать, что семейная жизнь поэта сложилась несчастливо. Мария Боткина буквально боготворила своего мужа и была ему не только заботливой женой, но и верной помощницей. Афанасий Фет очень ценил преданность супруги, однако не мог с собой ничего поделать – память постоянно рисовала в воображении образ той, другой Марии, с которой он мог быть по-настоящему счастлив. О своих душевных переживаниях поэт никому не рассказывал, лишь время от времени доверял их бумаге. Одним из многочисленных произведений, которые он посвятил одновременно и Марии Лазич, и собственной жене, является стихотворение «Я тебе ничего не скажу», созданное в 1885 году. К этому времени Фет уже смертельно болен, и прекрасно осознает, что жить ему осталось совсем немного. Поэтому в своей лирике он словно бы пытается искупить вину перед погибшей возлюбленной, вновь и вновь признаваясь ей в своих чувствах. Но при этом автор понимает, что его законной супруге совсем необязательно знать о том, что именно происходит в его душе. Эта кроткая и терпеливая женщина не заслуживает того, чтобы страдать. Поэтому поэт уверяет и ее и себя в том, что все хорошо, однако в стихотворении указывает: «Я тебе ничего не скажу, и тебя не встревожу ничуть». Эта фраза означает лишь то, что он не готов раскрыть перед супругой свое сердце, и спустя почти 30 лет совместной жизни признаться ей в том, что все эти годы любил другую.
Автор строго хранит свою тайну и ведет вполне обычный для состоятельного помещика образ жизни. Однако ночью он предается мечтам и воспоминаниям, которые сравнивает с ароматом цветов. «Раскрываются тихо листы, и я слышу, как сердце поет», — делится своими впечатлениями Афанасий Фет. Его любовь – призрачна и эфемерна, однако именно она дает автору ощущение полноты жизни. «И в больную, усталую грудь веет влагой ночной… я дрожу», — отмечает поэт, осознавая, что именно в такие моменты бывает по-настоящему счастлив. Однако свой секрет он намерен унести в могилу, не учтя лишь тот факт, что Мария Боткина давно в курсе неудавшегося юношеского романа своего мужа, она жалеет Афанасия Фета и готова потакать любым его капризам, лишь бы увидеть тень улыбки на лице человека, которого считает литературным гением.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«День и ночь» Федор Тютчев
На мир таинственный духов,
Над этой бездной безымянной,
Покров наброшен златотканный
Высокой волею богов.
День — сей блистательный покров
День, земнородных оживленье,
Души болящей исцеленье,
Друг человеков и богов!
Но меркнет день — настала ночь;
Пришла — и с мира рокового
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь…
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами —
Вот отчего нам ночь страшна!
Анализ стихотворения Тютчева «День и ночь»
Федор Тютчев в душе был не только романтиком, но и философом. Его, как и любого творческого человека, интересовали вопросы мироздания. Поэтому, наблюдая за окружающим миром, поэт пытался постичь его законы и изложить свое видение устройства вселенной в литературных произведениях. Одним из них является стихотворение «День и ночь», созданное в 1839 году. К моменту его написания Федор Тютчев уже является состоявшимся, но еще не признанным поэтом, успешным дипломатом и блестящим государственным деятелем. Однако чем выше он поднимается по карьерной лестнице, тем чаще задается вопросом о том, почему мир устроен именно так, а не иначе. И находит привычному на всем явлению, которое известно как смена времени суток, весьма романтическое и очень поэтическое толкование.
Стихотворение «День и ночь», написанное четырехстопным ямбом, разбито на две одинаковых части. Первая из них посвящена дню, который поэт сравнивает с «покровом златотканым», наброшенным «волею богов». По мнению поэта, этот покров соткан из солнечных лучей, которые дарят все живым существам радость и умиротворение. День в восприятии Федора Тютчева, это «души болящей исцеленье, друг человека и богов». Таким образом, поэт не отвергает теорию божественного происхождения мира, однако вносит в нее свои коррективы, утверждая, что некие высшие силы, пытаясь защитить всех живущих на земле, набрасывают на не искусно вытканное блистательное покрывало, которое скрывает бездну неба и несет в себе тепло, свет и заботу. Автор не пытается дать ответ на вопрос, почему именно на смену дню приходит ночь, и какова ее роль в жизни человека. Однако он подчеркивает, что в какой-то момент боги просто-напросто срывают сотканное из света покрывало, открывая перед взорами людей бесконечную бездну небес.
«И бездна нам обнажена с своими страхами и мглами», — отмечает поэт, подчеркивая, что Вселенная — одна из загадок, которая пока еще не доступна человеческому пониманию. Именно поэтому люди, не знающие, как именно объяснить смену времени суток, испытывают священный ужас перед ночной мглой, которая, как им кажется, несет в себе угрозу их спокойствию и безопасности. «Вот отчего нам ночь страшна!», — резюмирует поэт, отмечая при этом, что подобный страх культивируется у человека на уровне подсознания, он заложен в нем самой природой и передается из поколения в поколение.
Образ божественного покрывала, которое чья-то невидимая рука с завидной регулярностью набрасывает на землю, является ключевым в стихотворении «День и ночь». Эта яркая метафора используется Тютчевым не случайно. Именно таким образом поэт не только пытается объяснить привычное явление, но и наделяет его неким романтическим флером, отмечая, что ночь пришла и «и с мира рокового ткань благодатную покрова сорвав, отбрасывает прочь».
При этом поэт использует прием противопоставления, указывая на то, что день олицетворяет собой свет, покой и защиту, а ночь, наоборот, является источником волнений, страхов и неясных сомнений. И лишь очень сильный духом человек, не лишенный романтизма, может увидеть, что ночь с ее раскинувшейся бездной неба и далекими звездами может быть не мене прекрасной, чем день, и способна дарить людям не только беспокойство, но и радость от общения со Вселенной, которая в эти мгновения распахивается перед жителями земли, открывая им свои вековые тайны. Однако люди еще не готовы к тому, чтобы до конца их постичь, поэтому им гораздо ленче признаться в том, что ночной мрак их пугает, чем попытаться понять, какие загадки он так бережно хранит, дожидаясь того момента, когда найдется смельчак, способный найти на них правильный ответ.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Демон» Александр Пушкин
В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия —
И взоры дев, и шум дубровы,
И ночью пенье соловья,-
Когда возвышенные чувства,
Свобода, слава и любовь
И вдохновенные искусства
Так сильно волновали кровь,-
Часы надежд и наслаждений
Тоской внезапной осеня,
Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня.
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел —
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Анализ стихотворения Пушкина «Демон»
Каждый человек подвержен тем или иным страстям, о чем Александру Пушкину было достаточно хорошо известно. Еще будучи лицеистом, он неоднократно влюблялся и нисколько не стыдился своих чувств, считая, что они являются настоящим даром небес. Однако, взрослея, будущий поэт открыл для себя странную и пугающую закономерность: чем больше он восхищался жизнью во всех ее проявлениях, тем чаще его одолевали скептические и лишенные романтизма мысли о бренности человеческого бытия. Пора опьяняющей молодости постепенно прошла, уступив место серой повседневности, в которой развлечениям отводилась второстепенная роль.
Пытаясь найти объяснение подобным перепадам в настроении и мироощущениях, в 1823 году Александр Пушкин написал стихотворение «Демон», в котором свой скептицизм, помноженный на первые жизненные разочарования, представил в образе мифического персонажа. Автор отметил, что коварный искуситель стал наведываться в нему еще в юности, когда жизнь казалась восхитительно безмятежной и полной удивительных открытий. При этом демон Пушкина не искушал поэта возможностью новых соблазнов, которые так велики в юности. Наоборот, он пытался добавить ложку дегтя в бочку меда радужных надежд автора, и его «язвительные речи вливали в душу хладный яд».
Этому таинственному посетителю Пушкин придал черты обычного человека, который своим скептицизмом и хладнокровием методично разрушал мир иллюзий поэта. «Он звал прекрасное мечтою, он вдохновенье презирал», — именно так описывает своего незваного гостя автор. Безусловно, этот образ является вымышленным и рожденным воображением поэта. Однако если проанализировать ранний этап творчества Пушкина, то становится ясно, что к 24 годам он уже достаточно разочаровался в окружающем его мире, где правят не любовь и справедливость, а деньги и власть. К моменту написания стихотворения «Демон» Пушкин уже несколько лет провел в южной ссылке и сумел осознать, что его мечтам о блестящем будущем вряд ли суждено сбыться. Чтобы добиться высокого положения в обществе, ему нужно отказаться от творчества, в котором поэт видел главный смысл своего существования. Что касается любви, то поэт в свои 24 года уже пережил несколько бурных романов и понял, что чувства, какими бы прекрасными и возвышенными он ни были, рано или поздно разбиваются о неприглядную реальность. Несмотря на дворянское происхождение и титул поэт не мог обеспечить своим избранницам достойную жизнь, поэтому даже не пытался просить руки у тех женщин, в которых влюблялся. И осознание собственного бессилия являлось одной из причин резких перепадов настроения поэта, которые впоследствии он объяснил появлением того самого демона, хладнокровного, расчетливого, который «на жизнь насмешливо глядел».
Однако надо отдать должное Пушкину, который все же сумел преодолеть свои внутренние разногласия и со временем научился относиться к жизни философски, не теряя при этом веры в любовь, свободу и равноправие между людьми. Но при этом поэт неоднократно отмечал, что его молодость все же была омрачена скептицизмом, который доставил поэту множество переживаний, изо дня в день выбивая почву из-под ног и заставляя отказываться от романтических иллюзий.
Примечательно, что после публикации этого стихотворения многие из окружения поэта узнали в образе коварного демона Александра Раевского, с которым поэт подружился во время южной ссылки. По воспоминаниям очевидцев, этот молодой человек был достаточно дерзким и язвительным, а окружающий мир воспринимал исключительно в мрачных тонах. Однако позже Пушкин опроверг предположение о том, что прототипом демона является Раевский. Поэт отметил, что вложил в свое стихотворение гораздо более глубинный смысл, суть которого сводится к тому, что любой человек в своей жизни сталкивается с подобными искушениями, и лишь от него самого зависит, сможет ли он сохранить душевную чистоту, пылкость сердца и остроту чувств, который жестокий мир постоянно проверяет на прочность.
| | Комментариев: 3 | |
|
| |
«ИЗОЛИРОВАТЬ, НО СОХРАНИТЬ»
Судьба Мандельштама — едва ли не самая драматическая в русской литературе советского периода. Не потому, что ему выпал жребий более ужасный, чем многим другим его собратьям. Трагическая развязка его судьбы была такой же, как у Бабеля, Пильняка, Артема Веселого, Ивана Катаева, — всех не перечислишь. Отличается от них Мандельштам тем, что был он, пожалуй, из них всех самым независимым, самым нетерпимым.
«Нетерпимости у О. М. хватило бы на десяток писателей», — замечает в своих воспоминаниях вдова поэта Надежда Яковлевна Мандельштам.
Нетерпимость была не просто свойством его души. Она была его священным принципом, его девизом:
Чем была матушка-филология, и чем стала… Была вся кровь, вся нетерпимость, а стала пся кровь, все-терпимость.
((Четвертая проза.))
В той же «Четвертой прозе» он высказался на эту тему еще резче, еще исступленнее:
Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю…
Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей — ведь дети должны за нас продолжать, за нас главнейшее досказать — в то время как их отцы запроданы рябому черту на три поколения вперед.
«Рябой черт» — это о Сталине.
В разговорах — только вдвоем, с глазу на глаз, шепотом, — такое, может быть, еще можно было услышать. Но прочесть!.. Не могу назвать ни одного из его собратьев по перу, кто отважился бы написать нечто подобное.
Но одной этой яростной репликой Мандельштам не ограничился.
В ноябре 1933 года он написал небольшое стихотворение, в котором свое отношение к «рябому черту» выразил еще более ясно и недвусмысленно:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, —
Там помянут кремлевского горца
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны.
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.
А вокруг его сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто мяучит, кто плачет, кто хнычет,
Лишь один он бабачит и тычет.
Как подковы кует за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него, — то малина.
И широкая грудь осетина.
Некоторые современники (из тех немногих, кому это стихотворение тогда стало известно) отзывались о нем пренебрежительно. Они отвергли его именно из-за его лобовой резкости и прямоты:
Эренбург не признавал стихов о Сталине. Он называл их «стишками»… Илья Григорьевич справедливо считает их одноплановыми и лобовыми, случайными в творчестве О. М.
((Надежда Мандельштам. Воспоминания.))
Еще резче выразился Б.Л. Пастернак. Выслушав стихотворение из уст автора, он просто отказался обсуждать его достоинства и недостатки:
Как-то, гуляя по улицам, забрели они на какую-то безлюдную окраину города в районе Тверских Ямских, звуковым фоном запомнился Пастернаку скрип ломовых извозчичьих телег. Здесь Мандельштам прочел ему про кремлевского горца. Выслушав, Пастернак сказал: «То, что Вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу Вас не читать их никому другому».
((Заметки о пересечении биографий Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака. Память. Исторический сборник. Париж. 1981, стр. 316.))
Мандельштам, конечно, и сам прекрасно понимал, что, сочиняя — а тем более читая вслух, хотя бы и самым надежным слушателям из числа своих знакомых, — это стихотворение, он совершает акт самоубийства:
Утром неожиданно ко мне пришла Надя, можно сказать, влетела. Она заговорила отрывисто. «Ося сочинил очень резкое стихотворение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы еще кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрем, а вы передадите его потом людям. Ося прочтет его вам, а потом вы выучите его наизусть со мной. Пока никто не должен об этом знать. Особенно Лева».
Надя была очень взвинчена. Мы тотчас пошли в Нащокинский. Надя оставила меня наедине с Осипом Эмильевичем в большой комнате. Он прочел: «Мы живем, под собою не чуя страны» и т.д. все до конца — теперь эта эпиграмма на Сталина известна. Но прочитав заключительное двустишие — «что ни казнь у него, то малина. И широкая грудь осетина», он вскричал:
— Нет, нет! Это плохой конец. В нем есть что-то цветаевское. Я его отменяю. Будет держаться и без него… — И он снова прочел все стихотворение, закончив с величайшим воодушевлением:
Как подковы дарит за указом указ —
Кому в лоб, кому в пах,
Кому в бровь, кому в глаз!!
[color][size][font] — Это комсомольцы будут петь на улицах! — подхватил он сам себя ликующе. — В Большом театре… на съездах… со всех ярусов… — И он зашагал по комнате. Обдав меня своим прямым огненным взглядом, он остановился: — Смотрите — никому. Если дойдет, меня могут… РАССТРЕЛЯТЬ! ( (Эмма Герштейн. Мемуары. Санкт-Петербург. 1998, стр. 51.))
[/font][/size][/color]Это было сказано не для красного словца. Конечно, могли расстрелять. Строго говоря, даже не могли не расстрелять. С момента ареста (его арестовали в ночь с 13 на 14 мая 1934 года) он — по собственному его признанию — все время готовился к расстрелу: «Ведь у нас это случается и по меньшим поводам». Но когда он читал свою «эпиграмму» Эмме Григорьевне, эта жуткая перспектива маячила где-то на периферии его сознания как реальная, но все-таки не неизбежная угроза. В тот момент (это ясно видно из всего его поведения) он был упоен своей поэтической удачей и гораздо больше, чем страхом перед неизбежной расплатой, озабочен тем, чтобы стихотворение «держалось».
Запись Э. Герштейн неопровержимо свидетельствует, что сам Мандельштам вовсе не считал, что это его стихотворение — не факт поэзии, а всего лишь некий политический жест.
В наше время взгляд на стихотворение Мандельштама про «кремлевского горца» как на лобовую и, выражаясь языком зощенковских героев, «маловысокохудожественную» эпиграмму стал уже общим местом.
Журналист Э. Поляновский, расследовавший историю гибели Мандельштама, высказывает даже сожаление по поводу того, что столь ничтожное стихотвореньице погубило поэта. Больше того: предположение, что это мелкое «литературное озорство» предопределило трагическую развязку его судьбы, представляется ему прямо-таки оскорбительным:
Принято считать, что единственное стихотворение погубило Мандельштама. Можно, конечно, пойти на костер и за единственное, если оно стало итогом жизни, невероятным последним взлетом. Но обличительный стих, как и хвалебный, — тоже невысокой пробы, здесь также не нужно быть Мандельштамом, чтобы написать его, в нем нет ни одного слова из тех, что знал только он один. Это не стихотворение, а скорее лобовая эпиграмма. Последняя строка грубо приколочена.
Что ни казнь у него, — то малина.
И широкая грудь осетина.
[color][size][font] «Что ни казнь» и «грудь» в подбор — даже неграмотно… Думать, что единственная, лишь однажды, несдержанность чувств привела его на эшафот — слишком прискорбно и несправедливо. Это упрощает и принижает поэта, низводя его до нечаянного литературного озорника. ( (Эдвин Поляновский. Гибель Осипа Мандельштама. Петербург — Париж. 1993, стр. 107.))
[/font][/size][/color]Примерно в том же духе, — хотя и гораздо корректнее, — высказывается на эту тему другой наш современник — литературовед, посвятивший (тем не менее) этому короткому стихотворению специальное исследование:
…Это был выход непосредственно в биографию, даже в политическое действие (сравнимое, с точки зрения биографической, с предполагавшимся участием юного Мандельштама в акциях террористов-эсеров). Тяга к внеэстетическим сферам, устойчиво свойственная Мандельштаму, какой бы герметический характер ни принимала его лирика, в условиях 30-х годов разрешилась биографической катастрофой.
(( Е.А. Тоддес. Антисталинское стихотворение Мандельштама (к 60-летию текста). В кн.: Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. Рига — Москва, 1994, стр.199.))
«Тяга к внеэстетическим сферам» — это, конечно, более тактичная формула, чем раздраженная (и явно испуганная) реакция Пастернака («То, что Вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии»), но по существу — то же самое.
Художественную, эстетическую ценность стихотворения отметила, пожалуй, только одна Ахматова. Это видно из протокола допроса Мандельштама, записанного рукой следователя, где на вопрос: «Как реагировала Анна Ахматова при прочтении ей этого контрреволюционного пасквиля и как она его оценила?», подследственный отвечает:
— Со свойственной ей лаконичностью и поэтической зоркостью Анна Ахматова указала на «монументально-лубочный и вырубленный характер» этой вещи…
((Виталий Шенталинский. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М. 1995, стр. 236.))
Поэтическую мощь, вот эту самую «вырубленность» образного строя стихотворения спустя целую эпоху почувствовал и по-своему выразил другой поэт — Фазиль Искандер. Он даже высказал весьма неординарное предположение, что именно этими своими качествами стихотворение впечатлило и самого Сталина:
Ужас перед обликом тирана, нарисованный поэтом, как бы скрывает от нас более глубокий, подсознательный смысл стихотворения: Сталин — неодолимая сила. Сам Сталин, естественно, необычайно чуткий к вопросу о прочности своей власти, именно это почувствовал в первую очередь.
Наши речи за десять шагов не слышны.
[color][size][font] Конец. Кранты. Теперь что бы ни произошло — никто не услышит. А слова как тяжелые гири верны.
[color][size][font] Идет жатва смерти. Мрачная ирония никак не перекрывает убедительность оружия. Если дело дошло до этого: гири верны. Он играет услугами полулюдей.
[color][size][font] Так это он играет, а не им играют Троцкий или Бухарин. Так должен был воспринимать Сталин… Думаю, что Сталину в целом это стихотворение должно было понравиться… Стихотворение выража- ло ужас и неодолимую силу Сталина. Именно это он внушал и хотел внушить стране. Стихотворение доказывало, что цель достигается… ( (Фазиль Искандер. Поэты и цари. М. 1991, стр. 51-52.))
[/font][/size][/color][/font][/size][/color][/font][/size][/color]С мнением Искандера, предполагающим столь чуткую восприимчивость Сталина к сокровенному смыслу поэтического слова, можно и не согласиться. Но сама возможность такого прочтения подтверждает, что «эпиграмма» Мандельштама на Сталина, как пренебрежительно именовали это стихотворение некоторые современники, несет в себе заряд большой поэтической силы. Образ тирана, запечатленный в этих шестнадцати строчках, при всей своей лубочности («Тараканьи смеются усища и сияют его голенища») и в самом деле словно вырублен из цельного куска и по-своему монументален. («Его толстые пальцы, как черви, жирны, и слова, как пудовые гири, верны…», «Как подковы кует за указом указ, — кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз…») И даже одного только первого двустишия, в котором отчаяние поэта отлилось в чеканную и емкую поэтическую формулу («Мы живем, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны…» ), было бы довольно, чтобы поставить это стихотворение в один ряд с пушкинскими строчками: «Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу…» и лермонтовским: «Страна рабов, страна господ…».
При всем при том (что там говорить, прав, прав современный исследователь) — факт создания этого стихотворения был и несомненным, прямым политическим действием, разрешившимся «биографической катастрофой», то есть тем самым актом самоубийства, о котором говорил Пастернак. Поэтому может сложиться впечатление, что именно в создании Мандельштамом этого знаменитого антисталинского стихотворения и состоял его последний творческий акт.
Но на самом деле это был только первый шаг. Только завязка сюжета, которая лишь предопределила его трагическую развязку. Сам же сюжет разворачивался довольно причудливо. Совсем не по установившемуся тогда шаблону.
* * *
После того как Мандельштам был арестован (это случилось, как уже было сказано, в ночь с 13 на 14 мая 1934 года), по просьбе жены поэта за него взялся хлопотать Н.И. Бухарин.
Раньше об этих его хлопотах мы знали только из мемуаров Надежды Яковлевны. Но сравнительно недавно письмо Бухарина Сталину, в котором говорится об аресте Мандельштама, было обнародовано, так что теперь у нас есть возможность более точно, а главное, более подробно узнать, как было дело.
Одним из первых объявил, что это письмо «обнаружилось» в Президентском архиве, Эдвард Радзинский. Из текста его сообщения можно было понять, что обнаружил его там не кто иной, как он. Однако привел он в этом своем сообщении лишь ту часть бухаринского письма, где речь шла о Мандельштаме, сделав при этом вид, что публикует письмо полностью. Другая публикация (Письма Н.И. Бухарина последних лет. Август — декабрь 1936 г. Публикация Юрия Мурина// Источник. 1993. № 2. С. 12.) была еще более фрагментарной: там был приведен только постскриптум бухаринского письма и резолюция Сталина. Полный же текст этого письма появился в печати совсем недавно. Целиком, в том виде, в каком оно было написано, его привел Леонид Максименков в своей работе «Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932— 1946) Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие».
Первые два пункта этого письма (об Академии наук и о судьбе типографского наследства «Правды») к нашей теме никакого отношения не имеют, и, казалось бы, приводя текст бухаринского письма, я вполне мог бы их опустить — без малейшего ущерба для сути дела. Но я счел необходимым — в первом (документальном) разделе этой главы — привести текст этого письма полностью, потому что весь тон его, — да и не только тон, а вся его, так сказать, композиция, — красноречивы необычайно.
Не случайно Бухарин не счел для себя возможным обратиться к другу Кобе с письмом (или хоть запиской), целиком посвященным судьбе Мандельштама, а решился затронуть тему его ареста лишь в общем письме, в ряду других, более важных (общегосударственных) проблем и вопросов. И не случайно заговорил он на эту щекотливую тему не в первом и даже не во втором, а лишь в третьем пункте своего письма, как бы давая тем самым понять, что сие хоть и важно, но важно — «в-третьих».
Не менее красноречива тут и стилистика всех трех пунктов. По пункту первому он высказывает пожелание, чтобы Сталин приказал («как ты это умеешь»). По второму — просит дать указание своему другу Стецкому. Что же касается пункта третьего, то тут он, в сущности, ничего не просит, а как бы просто ставит «друга Кобу» в известность о том, какое создалось положение: жена поэта шлет ему «отчаянные телеграммы», Пастернак «в полном умопомрачении», все к нему апеллируют, а он толком даже и не знает, в чем арестованный поэт провинился, чем «наблудил», может быть, дело носит вовсе даже и не политический, а сугубо бытовой характер («подрался с Алексеем Толстым»), — вот и «решил написать и тебе об этом».
Все это я отмечаю отнюдь не в укор Бухарину. Заступиться за опального поэта он мог только вот в такой деликатной, осторожной форме. Вопрос и сам по себе был непростой. А тут еще — особое положение, в котором оказался тогда бывший лидер правой оппозиции. Времена, когда они с другом Кобой были на равных, когда тот предлагал ему что-то вроде дуумвирата («Мы с тобой Гималаи!»), были в далеком прошлом. Но были в этом прошлом (по времени — не таком уж и давнем) эпизоды, о которых теперь лучше было не вспоминать.
Перед тем, как встретиться с группой писателей 26 октября 1932 года (мне пришлось присутствовать на этой встрече, выступать и говорить со Сталиным), состоялась предварительная встреча писателей-коммунистов со Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Бухариным, — тоже на квартире у Горького.
Выпили. Фадеев и другие писатели обратились к Сталину с просьбой рассказать что-нибудь из своих воспоминаний о Ленине. Подвыпивший Бухарин, который сидел рядом со Сталиным, взял его за нос и сказал: «Ну, соври им что-нибудь про Ленина». Сталин был оскорблен. Горький, как хозяин, был несколько растерян. Сталин сказал:
— Ты, Николай, лучше расскажи Алексею Максимовичу, что ты на меня наговорил, будто я хотел отравить Ленина.
((Корнелий Зелинский. В июне 1954 года. Минувшее. Исторический альманах 5. Париж. 1988. Стр. 77.))
Автор этих воспоминаний сам на той встрече не был (был на следующей) и эпизод этот пересказал будто бы со слов присутствовавшего на ней Фадеева. Пересказал явно не без вранья. Трудно поверить, чтобы в 1932 году, даже в подпитии, Бухарин осмелился взять Сталина за нос.
Но нет дыма без огня. Вот как изобразил эту сцену один из тех, кто при ней присутствовал:
За ужином расселись без чинов. Опрокинув одну, другую рюмку, стали и вовсе пересаживаться с места на место.
Сталин сел на свободный стул рядом с Бухариным, чего тот давно ожидал. Кто-то из писателей попросил:
— Товарищ Сталин, расскажите про Ленина.
— Ленин — человек-гора!
Фадеев подал реплику:
— Вы тоже люди-горы.
Фадеев это сказал искренне, без какой-либо подготовительной заминки. Она естественно родилась в приподнятой атмосфере вечера. Сталин замолчал, пристальным взглядом посмотрел на Фадеева, скосил глаза на Бухарина, Ворошилова — и ответил:
— Хэ! Воробьевы горы.
Это произвело сильное впечатление, никому не почудилось в словах Сталина ни лицемерия, ни наигрыша.
Помолчав, Сталин начал рассказывать о болезни Ленина. При этом он встал и крепкой щепотью ухватился за бородку Бухарина. И так держа, продолжал рассказывать, заглядывая в глаза и время от времени спрашивая:
— Верно? Бухарин кивал.
— Товарищ Ленин тяжело переживал болезнь. Я встретил его на лестнице. Товарищ Ленин плачет. Он взял с меня честное слово, что, когда наступит необратимое ухудшение, я дам ему яду. Неотвратимое ухудшение наступило. Товарищ Ленин, орел революции, не мог больше летать. Он сказал: «Ты дал честное слово, дай мне яд!»
Я не мог изменить своему честному слову и не мог дать ему яд. Тогда я вынес вопрос на Политбюро. И партия освободила меня от обещания дать Ленину яд. В протоколах Политбюро есть такой пункт. И есть записанное решение, освобождающее товарища Сталина от невозможного обещания.
Рассказывая эту историю, Сталин продолжал держать Бухарина за бородку.
— Помнишь? — спросил он.
И Бухарин кивком ответил — помню. А может быть, Сталин помогал ему кивать, дергая твердой рукой за бородку.
((Валерий Яковлевич Кирпотин. Ровесник железного века. Мемуарная книга. М. 2006. Стр. 188—189.))
Вот каково было тогдашнее положение «Бухарчика» в ареопаге новых партийных вождей.
Сегодня мы с вами даже не в силах и вообразить, насколько опасной, смертельно опасной была для Бухарина даже такая робкая его попытка заступиться за опального поэта. (Л. Максименков, комментируя этот поступок Бухарина, не зря называет его подвигом.) А то, что сделал он это в хорошо продуманной, предельно тактичной форме, как раз и свидетельствует о том, что опасность такого заступничества очень хорошо понимал. Даже если и в самом деле не знал о том, что послужило причиной его ареста
Надежда Яковлевна считает, что не знал.
Вот как описывает она свой первый разговор с ним об арестованном муже:
Не написал ли он чего-нибудь сгоряча? Я ответила — нет, так, отщепенческие стихи, не страшнее того, что Н. И. знает.
Я солгала. Мне до сих пор стыдно. Но скажи я тогда правду, у нас не было бы воронежской передышки.
((Надежда Мандельштам. Воспоминания.))
Получается, что действительно не знал. А когда узнал — пришел в ужас:
Проездом из Чердыни в Воронеж я снова забежала к Николаю Ивановичу. «Какие страшные телеграммы вы присылали из Чердыни», — сказала Короткова (секретарь Бухарина) и скрылась в кабинете. Вышла она оттуда чуть не плача. «Н. И. не хочет вас принимать — какие-то стихи…» Больше я его не видела — Ягода прочел ему стихи про Сталина, и он, испугавшись, отступился…
((Там же.))
На самом деле, однако, тут все не так ясно.
Когда Мандельштама арестовали, о его «эпиграмме на Сталина» знали многие. И прямо связывали его арест с этой «эпиграммой».
Вот, например, такой факт.
Б.Л. Пастернак «в полном умопомрачении от ареста Мандельштама» обратился за помощью не только к Бухарину. Кинулся он и к Демьяну Бедному.
Он знал, что за несколько лет до своего ареста Мандельштам попросил Демьяна похлопотать за кого-то. Демьян тогда хлопотать отказался, но при этом пообещал, что если дело коснется самого Мандельштама, он обязательно за него заступится. Неизвестно, напомнил ли Пастернак Демьяну об этом обещании. Известно только, что в ответ на просьбу помочь Демьян ответил категорически: «Ни вам, ни мне в это дело вмешиваться нельзя».
Что-то такое, стало быть, уже слышал.
Тогда, в 1934-м, положение Демьяна казалось более прочным, чем у Бухарина. Но и он тоже висел на волоске после того, как неосторожно сказанул где-то, что терпеть не может, когда Сталин листает редкие книги в его библиотеке своими жирными пальцами. (Кстати, отсюда и строка Мандельштама: «Его толстые пальцы, как черви, жирны…»)
Когда стало известно, что Мандельштам арестован за стихи о Сталине, друзья и близкие поэта поняли, что надеяться не на что. Да и раньше, до ареста, все, кто знал эти стихи, не сомневались, что он за них поплатится жизнью. А уж после ареста… Следователь прямо угрожал расстрелом не только автору крамольного стихотворения, но и всем «сообщникам» (то есть тем, кому Мандельштам его прочел).
И вдруг произошло чудо.
Мандельштама не только не расстреляли, но даже не послали «на канал». Он отделался сравнительно легкой ссылкой в Чердынь, куда вместе с ним разрешили выехать й его жене. А вскоре и эта ссылка была отменена. Мандельштамам разрешено было поселиться где угодно, кроме двенадцати крупнейших городов страны (тогда это называлось «минус двенадцать»). Не имея возможности долго выбирать (знакомых, кроме как в двенадцати запрещенных городах, у них не было нигде), Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна наугад назвали Воронеж.
Причиной «чуда» было личное распоряжение Сталина.
Надежда Яковлевна, как мы уже знаем, считает, что тут возымели свое действие хлопоты Бухарина.
Не сомневается в этом и Л. Максименков, обнародовавший полный текст бухаринского письма Сталину, подробно его описавший и внимательно проанализировавший:
В январе 34-го на съезде «победителей» Бухарин был избран кандидатом в члены ЦК. Усилилась его роль в Академии наук. Но для истории советской культуры и литературы более значительным оказался факт, не зафиксированный в явных решениях Политбюро. Где-то в мае — июне была подготовлена новая повестка дня Первого съезда писателей. Радикально измененная, она поручала Бухарину выступить на съезде с докладом о советской поэзии. Докладчик получал карт-бланш для трактовки советской поэзии и советских поэтов. На некоторое время Бухарин назначался наместником Сталина в царстве поэзии, чрезвычайным комиссаром с мандатом «Инстанции». Мандельштама (под гарантию Пастернака) спасут именно благодаря этому монаршему мандату.
((Леонид Максименков. Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932—1946). Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие. Вопросы литературы. 2003, № 4. Стр. 256.))
И в завершение сюжета:
Бухарин отсрочил на несколько лет гибель Мандельштама. В этом — главный итог его кратковременного наместничества в царстве советской поэзии летом тридцать четвертого года
((Там же, стр. 258.))
Что касается мандата, наместничества, чрезвычайного комиссарства, а тем более «карт-бланша», — все это в высшей степени сомнительно. О том, какими жалкими были полномочия этого «чрезвычайного комиссара», можно судить по тому, с какой отчаянной наглостью кинулась в прениях на утвержденного высочайшей инстанцией докладчика свора «неистовых ревнителей» (Демьян Бедный, Алексей Сурков, Безыменский, Жаров). Как нахально, с полным сознанием своего права, учили они вчерашнего «любимца партии» той самой «азбуке коммунизма», в преподавании которой еще совсем недавно он считался едва ли не высшим авторитетом.
Кстати, во второй части своей работы Л. Максименков публикует письмо (в сущности, донос) Жданова Сталину, в котором на эту тему говорится следующее:
Больше всего шуму было вокруг доклада Бухарина, и особенно вокруг заключительного слова. В связи с тем, что поэты-коммунисты Демьян Бедный, Безыменский и др. собрались критиковать его доклад, Бухарин в панике просил вмешаться и предотвратить политические нападки. Мы ему в этом деле пришли на помощь, собрав руководящих работников съезда и давши указания о том, чтобы тов. коммунисты не допускали в критике никаких политических обобщений против Бухарина. Критика, однако, вышла довольно крепкой. В заключительном слове Бухарин расправлялся со своими противниками просто площадным образом. Кроме этого, он представил дело так, что инстанция одобрила все положения его доклада вплоть до квалификации отдельных поэтов, канонизации Маяковского и т.д., в то время как ему прямо указывалось, что в вопросе о квалификации поэтического мастерства того или иного поэта он может выступать лишь от себя… Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключительного слова Бухарина, где подчеркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать на съезде.
((Вопросы литературы. 2003, № 5, стр. 259—261.))
Намерениям «поэтов-коммунистов» напомнить Бухарину обо всех его политических грехах и ошибках был, значит, сделан легкий укорот. Но свору «неистовых ревнителей» на докладчика с цепи все-таки спустили. И Сталин в своем ответе на донос Жданова не смог скрыть искреннего удовольствия, полученного им при известии, что «Бухарчику» от них все-таки крепко досталось:
Бухарин подгадил, внеся элементы истерики в дискуссию (хорошо и ядовито отбрил его Д. Бедный.)
((Там же, стр. 265.))
Вот, стало быть, каковы на самом деле были «чрезвычайные полномочия» этого «наместника» Сталина «в царстве поэзии», вот чего стоил этот якобы полученный им от Сталина «карт-бланш».
Но с утверждением Л. Максименкова, что именно письмо Бухарина Сталину спасло Мандельштама от гибели, спорить вроде не приходится.
Об этом как будто неопровержимо свидетельствует резолюция, оставленная Сталиным на тексте бухаринского письма:
Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие.
В оригинале письма Бухарина пункт третий (тот самый, где речь о Мандельштаме) сталинской рукой был отчеркнут красным карандашом. Первый и второй пункты ни специальных пометок, ни резолюций не удостоились: Коба сразу усек, что в письме «Бухарчика» было важно во-первых, а что — во-вторых и в-третьих.
Леонид Максименков полагает, что эта сталинская резолюция адекватно отражает непосредственную реакцию вождя, искреннее его возмущение теми, кто посмел самовольно, без его ведома арестовать Мандельштама. Причиной же этого возмущения было не уязвленное самолюбие диктатора («Сами подумали, сами посоветовались и сами решили?..»), а грубое нарушение установленного порядка. Мандельштам, оказывается, был номенклатурным поэтом. (Одна из глав работы Л. Максименкова так прямо и называется: «Мандельштам — номенклатурный поэт».)
В чем суть неординарности события? Сталин об аресте, похоже, искренне ничего не знал. Без ведома ЦК, «инстанции» (Политбюро, Оргбюро, Секретариата), Культпропа и оргкомитета Союза писателей арестовали номенклатурного поэта. В те дни начинался прием в члены ССП. Такой арест мог повредить кампании и подготовке к съезду.
((Вопросы литературы. 2003, № 4. Стр. 245.))
Повторяем, что Мандельштам был номенклатурным поэтом. Его имя было включено в список-реестр, который был подан Сталину в момент создания оргкомитета ССП в апреле 1932 года и который вождь со вкусом главного кадровика огромной страны исчеркал характерными цифрами, стрелками и фамилиями кандидатов.
В части списка, заключительной по месту, но не по политическому значению, состоявшей из 58 «беспартийных писателей», были имена Пастернака, Бабеля, Платонова, Эрдмана, Клюева и Мандельштама… Фамилий Михаила Булгакова, Анны Ахматовой и Михаила Кузмина в этом списке не было. Список был охранной грамотой. В условиях византийского значения списков для России Осипа Эмильевича можно было считать реальным членом номенклатуры ССП образца 1932 года. Отныне нельзя было просто так арестовывать упомянутых в списке поэтов и писателей.
((Там же, стр. 250.))
Информация интересная. Но вывод…
При всей — внешней — его убедительности он представляется мне весьма и весьма сомнительным.
«Кто дал им право!» — возмущается вождь. Но кому это — «им»? Кто эти таинственные «они», посмевшие арестовать Мандельштама? Ведь мы с вами прекрасно знаем, что никаких «они» на самом деле не было. Был «Он». И только «Он».
Когда Орджоникидзе возмутился обыском, который сделали у одного из руководителей подведомственного ему наркомата (кажется, у Пятакова), Сталин сказал ему:
— Что ты возмущаешься? Это такая организация… Они и у меня могут обыск сделать.
Шутка.
Сталинская резолюция по поводу ареста Мандельштама шуткой, конечно, не была. Но, как и реплика, брошенная им в разговоре с Серго, она была чистейшей воды лицемерием.
О том, что Мандельштам арестован, Сталин, конечно, знал. Мало того: к тому моменту, когда до него дошло бухаринское письмо, арестовавшие Мандельштама «они» уже давным-давно получили от Него указание, как «им» надлежит в этом случае действовать.
На письме Бухарина даты нет. Но определить, когда оно было написано и отправлено, нетрудно.
Л. Максименков датирует его первой половиной июня, исходя из информации, содержащейся в первых его двух пунктах. (Подготовка к съезду писателей, дата заседания Оргбюро, на котором рассматривался вопрос об использовании оборудования старой типографии «Правды».)
Но для нас гораздо важнее другая подробность этого письма, содержащаяся в представляющем для нас главный интерес третьем его пункте.
«Я получаю, — пишет там Бухарин, — отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна…»
Из окна Мандельштам пытался выброситься в Чердыни. А то, что он с Надеждой Яковлевной оказался в Чердыни, было, как мы знаем, чудом. И причиной этого чуда было личное распоряжение Сталина. Его фраза: «Изолировать, но сохранить».
Эту сталинскую фразу Надежда Яковлевна услышала из уст следователя, который вел дело Мандельштама. Она называет его «Христофорович» — не по аналогии с Бенкендорфом, как можно было бы предположить, а просто потому, что, по иронии судьбы, именно такое было у него отчество. Николай Христофорович Шиваров — вот как его звали. Оперуполномоченный 4-го отделения СПО ОГПУ, специалист по писателям.
Стихи следователь называл «беспрецедентным контрреволюционным документом», а меня соучастницей преступления:
«Как должен был на вашем месте поступить советский человек?» — сказал он, обращаясь ко мне. Оказывается, советский человек на моем месте немедленно сообщил бы о стихах в органы, иначе он подлежал бы уголовной ответственности… Через каждые три слова в устах нашего собеседника звучали слова «преступление» и «наказание». Выяснилось, что я не привлечена к ответственности только потому, что решили «не поднимать дела». И тут я узнала формулу: «изолировать, но сохранить» — таково распоряжение свыше — следователь намекнул, что с самого верху, — первая милость… Первоначально намечавшийся приговор — отправка в лагерь на строительство канала — отменен высшей инстанцией. Преступника высылают в город Чердынь на поселение… И тут Христофорович предложил мне сопровождать О.М. к месту ссылки. Это была вторая неслыханная милость, и я, разумеется, тотчас согласилась…
((Надежда Мандельштам. Воспоминания.))
Вряд ли можно сомневаться в том, что «высшей инстанцией», отменившей первоначальный приговор, был сам Сталин. Кто еще посмел бы решить «не поднимать дела», заведенного по поводу «беспрецедентного контрреволюционного документа», мишенью которого был сам Хозяин.
Итак, резолюция Сталина на бухаринском письме вовсе не была руководством к действию. Даже Л. Максименков, интерпретирующий ее иначе, чем я, отмечает:
«Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…» Особенность этой сентенции Сталина в том, что она не обращена ни к кому конкретно. Нет фамилии адресата… Если ответ на вопрос «кто виноват?» подразумевается («они»), то конкретного указания: «что делать?» в сталинской мысли не было. Звучал риторический вопрос и субъективная оценка факта…
((Вопросы литературы. 2003, № 4. Стр. 246.))
Мнение Сталина («Безобразие…») не обращено ни к кому персонально… Это не закон, а именно сентенция философско-созерцательного плана.
((Там же, стр. 244.))
Так что же, получается, что заступничество Бухарина никак на судьбе Мандельштама не отразилось?
Нет, это не совсем так. Ведь после этого письма ссылка в Чердынь была заменена на более мягкую, которую Н.Я. называет «воронежской передышкой».
Было ли это смягчение участи опального поэта прямым следствием бухаринского письма, неизвестно. Но мы точно знаем, что письмо Бухарина, — во всяком случае, одна подробность этого письма, — пробудило у Сталина новый интерес к делу Мандельштама и к его судьбе.
* * *
Подробностью, обратившей на себя особое внимание Сталина, был постскриптум бухаринского письма. Точнее — упоминание в этом постскриптуме имени Пастернака.
Узнав, что «небожитель», как он однажды его назвал, «в полном умопомрачении от ареста Мандельштама», Сталин позвонил Пастернаку.
Все варианты этого знаменитого телефонного разговора были рассмотрены нами в главе «Сталин и Пастернак», и рассматривая каждый из них, мы всякий раз убеждались, что, ведя с Пастернаком этот свой следовательский разговор-допрос, тиран развлекался. Он играл с поэтом, как кошка с мышью.
Это была любимая его игра.
Да, конечно, он хотел его унизить. И не только повторяющейся в разных вариантах брезгливой репликой («Мы, старые большевики, не так защищали наших друзей…», «Если бы мой друг, поэт, попал в беду, я бы на стенку лез…»), но и тем, какой выбрал момент, чтобы бросить трубку: прямо дал понять, что для разговоров с Пастернаком «о жизни и смерти» у него нет ни времени, ни желания.
Но не только же для того, чтобы «поиграть» в свою любимую игру, звонил он Пастернаку!
Так для чего же?
Какая была тут у него главная, тайная цель?
Надежда Яковлевна объясняет это так:
Пастернак спросил секретаря, может ли он рассказывать об этом разговоре или следует о нем молчать. Его неожиданно поощрили на болтовню — никаких секретов из этого разговора делать не надо… Собеседник, очевидно, желал самого широкого резонанса. Чудо ведь не чудо, если им не восхищаются…
Цель чуда была достигнута — внимание перенеслось с жертвы на милостивца, с ссыльного на чудотворца
((Надежда Мандельштам. Воспоминания.))
При всей убедительности этого соображения оно все-таки не объясняет самую природу чуда, причину его.
Почему Сталин проявил такое неожиданное мягкосердечие? Почему велел «изолировать, но сохранить»? Зачем звонил Пастернаку?
Этот вопрос не мог обойти ни один из биографов Мандельштама. И каждый из них пытался как-то на него ответить.
Стихи о Сталине дошли по назначению: преступление против высшей власти было налицо и, по обычаям тех лет, заслуживало смертной казни или, по меньшей мере, отправки в исправительный трудовой лагерь «на перековку». Сталин же отправил Мандельштама всего лишь на три года в ссылку, да еще в сопровождении жены. Как объяснить эту необычную милость?
Это размышляет автор самой известной на Западе монографии о Мандельштаме Никита Струве. И предлагает такую разгадку необъяснимого сталинского решения:
1934-й, пожалуй, наименее кровавый из сталинских годов. После страшного кровопускания коллективизации власть дает стране передышку: начинается выработка «самой демократической конституции в мире», на мази Первый съезд Союза писателей, готовится мировой антифашистский конгресс в Париже. Сурово наказать поэта еврейского происхождения за стихи, которые нельзя будет обнародовать, настолько они убийственны, — это могло помешать спокойному проведению всех этих мероприятий.
((Никита Струве. Осип Мандельштам. Лондон. 1988, стр. 85.))
Объяснение не слишком убедительное. А ссылка на еврейское происхождение поэта и вовсе комична. (Предположение, что еврейское происхождение Мандельштама могло затруднить Сталину расправу над поэтом, рождено, надо полагать, распространенным в среде русской эмиграции представлением, согласно которому советская власть воспринималась как власть откровенно и безусловно еврейская.)
Да и предположение, будто расправа с крамольным поэтом могла помешать Сталину провести съезд писателей в Москве и антифашистский конгресс в Париже, тоже достаточно наивно.
Нет, теми, кто жил тогда не в Париже (или Лондоне), а в Советском Союзе, поразительно мягкий приговор Мандельштаму не зря был воспринят как истинное чудо.
Н.Я. Мандельштам, как я уже говорил, полагает, что чудо это объяснялось заступничеством Бухарина и — в немалой степени — дошедшей до Сталина реакцией Пастернака. По ее свидетельству, примерно так же думала на этот счет и А.А. Ахматова:
Хлопоты и шумок, поднятый вокруг первого ареста О. М… какую-то роль, очевидно, сыграли, потому что дело обернулось не по трафарету. Так по крайней мере думает А.А. Ведь в наших условиях даже эта крошечная реакция — легкий шум, шепоток — тоже представляет непривычное, удивительное явление.
((Надежда Мандельштам. Воспоминания.))
Дело действительно обернулось не по трафарету. Но я думаю, что оно приняло столь неожиданный оборот совсем по другой причине.
| | Комментариев: 6 | |
|
| |
Двусмысленная слава» Игорь Северянин
Моя двусмысленная слава
Двусмысленна не потому,
Что я превознесён неправо, —
Не по таланту своему, —
А потому, что явный вызов
Условностям — в моих стихах
И ряд изысканных сюрпризов
В капризничающих словах.
Во мне выискивали пошлость,
Из виду упустив одно:
Ведь кто живописует площадь,
Тот пишет кистью площадной.
Бранили за смешенье стилей,
Хотя в смешенье-то и стиль!
Чем, чем меня не угостили!
Каких мне не дали «pastilles»!
Неразрешимые дилеммы
Я разрешал, презрев молву.
Мои двусмысленные темы —
Двусмысленны по существу.
Пускай критический каноник
Меня не тянет в свой закон, —
Ведь я лирический ироник:
Ирония — вот мой канон.
Анализ стихотворения Северянина «Двусмысленная слава»
В начале 20 века Игорь Северянин снискал для себя славу скандального поэта, который презирает все условности и каноны. Действительно, он вел себя не как типичный литератор, чем шокировал своих собратьев по перу. В свою очередь, стихи Северянина эпатировали публику, вызывая самые противоречивые чувства. Начнем с того, что публиковал их поэт за собственный счет, так как ни одно издательство не желало связываться со странным молодым человеком, отрыто называвшим себя гением. Тема гениальность красным пунктиром проходила и через все произведения Игоря Северянина, который был искренне убежден в том, что его время еще не настало. Поэт оказался прав, так как признание к нему пришло лишь в 1913 году, когда литературный мир уже свыкся с идеями футуризма. Тем не менее, поэт еще долго подвергался нападкам различных критиков, которые обвиняли его в коверканье слов и пренебрежении устоявшимися догмами стихосложения.
Чтобы пресечь дальнейшие пересуды и дать ответ сразу все злопыхателям, в 1918 году Игорь Северянин написал стихотворение «Двусмысленная слава». Само название этого произведения говорит о том, что поэт очень четко осознавал свое место в и современной литературе, и в обществе. Он понимал, что существуют подлинные почитатели его таланта, которых довольно много. Однако подавляющая масса обывателей просто обожает муссировать слухи, которыми личность поэта обрастает не по дням, а по часам. Объясняет Северянин это достаточно просто, утверждая, что есть «явный вызов условностям – в моих стихах». Действительно, творчество этого поэта носит двойственный характер, его можно трактовать по-разному, что и делают читатели. Поэту же доставляет огромное удовольствие наблюдать за этим процессом, видя, как люди навешивают на него всевозможные ярлыки, мерилом для которых является их собственная распущенность.
«Во мне выискивали пошлость», — отмечает Игорь Северянин, подчеркивая при этом, что общается с читателями на их языке, привычном и доступном. Кроме этого, поэт дает отповедь всем тем, кто обвиняет его в смешении стилей, так как именно это и является «изюминкой» его стихов. «Мои двусмысленные темы – двусмысленны по существу», — заявляет поэт. При этом он с легкостью отвергает все законы стихосложения. Так как относится к собственному творчеству без напыщенности и трепета. «Ирония – вот мой канон», — подчеркивает автор, намекая на то, что его стихи можно трактовать как пощечину общественному мнению.
| | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 761 743
