Литмир - Электронная Библиотека

Гнус звонко ударил деревянной колотушкой в дно медного таза:

— И-и — раз! И-и — раз!

Двадцать четыре весла на разнесённых бортах враз опустились в воду. Первые два гребка спарка словно раздумывала, неохотно сдвигая с места двойную тяжесть, зато на третьем и четвёртом ровно, мощно пошла из заводи на широкий плёс Молгвы. Ладони мои сразу легли на поперечный брус правил, и река ударила через сухое дерево в руки! Чувство было странное, непривычное: будто у тебя под ногами две упряжные лошади в одних оглоблях, и каждая режет свою колею.

На берегу у вымолов снова стали собираться зеваки — плотники, грузчики, купцы с ближних насадов. По реке плыл невиданный доселе широченный помост, на котором гроздью сидела орущая детвора, а над головами ревел медным тазом сияющий Гнус.

Мы вышли на самую середину плёса, где течение било в полную силу.

— А ну, Медведь, проверим задумку Бугая! — крикнул я вниз старшему гребцов. — Правый борт — навались во всю дурь! Левый борт — табань! Гнус, части!

Таз загремел вдвое быстрее. Справа дюжина мужиков во главе с Бугаем рванула вёсла на себя, взбивая белую пену, а слева люди Клеща упёрлись лопастями в встречную струю и погнали воду вспять.

Я довернул двойное правило — и неповоротливая с виду «Двойня» прямо посреди быстрого течения начала крутиться вокруг собственной щеглы, ровно жук, пришпиленный к доске! Плечо разнесённых корпусов работало безотказно. Нос плавно и грозно повёл по кругу — мимо пристаней, купеческих лодей и застывшего внизу песчаного мыса и снова на стрежень!

Детвора у мачты взвыла от восторга.

— Крутится! Сама на пятаке крутится, гляди-и! — вопил Жучок, вцепившись в рубаху Карасика, а Карасик с Сёмкой орали вместе с ним, позабыв всю свою купеческую важность.

Я смотрел поверх их вихрастых голов на носовой орудийный круг, медленно ползущий вдоль береговой черты, и мысленно видел там Хвоща с пальником в руке. Никакой суеты с клиньями, никакого риска подставить тонкий борт под вражеские камнемёты или перевернуться от отдачи двух стволов. Поставил такую плавучую башню на якорь или на вёсла против устья Стрелки — и крути её в любую сторону, выжигая берег и воду залп за залпом.

Я посмотрел сбоку на молчащего Саньку. Парнишка не визжал, как мелкие, — он стоял, вцепившись пальцами в перильца помоста, и неотрывно следил за тем, как ходят под нашими ногами два связанных брёвнами корпуса.

— Узнаёшь свою лоханку с отмели, мастер? — негромко спросил я и сунул ему в руки правило.

Санька сглотнул и поднял на меня серьёзные серые глаза из-под чёлки:

— Узнаю, дяденька воевода. Только наша на лозе дышала, а у деда твоего — на железе да канатах. Такую ни волной не разломает, ни камнем не утопишь.

Щукарь рядом довольно крякнул в седую бороду и потрепал мальца ладонью по загривку:

— Слыхал, Кормчий? Растёт смена на мою седую голову! На верфь ко мне пойдёшь в подручные, малец, я из тебя человека выстругаю, будешь не челноки лозой крутить, а настоящие корабли ставить!

У Саньки даже уши вспыхнули — он только молча кивнул, но спину выпрямил так, будто ему уже вручили старшинское тесло.

Мы сделали по плёсу ещё два широких круга, попробовали ход под одним косым парусом по ветру и лишь к предвечернему холодку приткнулись обратно к вымолу. Пацанов с палубы еле согнали — пришлось мне посулить всей объединённой ватаге посделки в корчме, после чего устьевские и хлыновские унеслись на торг уже в обнимку, на ходу споря, кто дальше доплюнет с мостков.

Сумерки опускались на Устье медленно, окрашивая широкую воду Молгвы в цвет старой меди и гаснущих углей.

Дела этого длинного дня мало-помалу рассосались сами собой. В порту стихло уханье сваебойной бабы — люди Домаша выковали первые плиты под бойки и теперь остужали горн до полуночи, когда мы с Волком придём показывать отпуск пильных полотен. Зоя вместе с хлыновскими мальцами и притихшим Рыжим ушла на постоялый двор Третьяка разбирать накупленные тюки и ужинать.

А я не пошёл во двор. Ноги сами вынесли меня за крайние портовые амбары, на тихий песчаный бережок у старых вымолов, где на просушке лежали перевёрнутые днищами вверх рыбацкие лодки да штабелем громоздились ошкуренные сосновые брёвна.

Я сел на крайнее бревно, вытянул гудящие ноги к самой воде и просто уставился на тёмную струю. Даже руки в реку опускать не стал — не хотел сейчас ничего мерить, щупать и считать. За последние седмицы голова превратилась в какой-то бесконечный счётный двор. Стоило закрыть глаза, как под веками начинали крутиться водяные колёса и ползти угольные черты по столу.

Сзади прошуршали неторопливые шаги. Я даже оборачиваться не стал — по лёгкой, чуть шаркающей ленцой походке и тихому сопению безошибочно узнал Гнуса.

Он вынырнул из сумерек без своего обычного шума, держа в одной руке глиняный кувшинчик с квасом, а в другой — чистую тряпицу, из которой вкусно тянуло свежим ржаным хлебом, чесноком и копчёным лещом. Подошёл, молча опустился рядом со мной на то же бревно, развернул узелок между нами и первым делом отломил краюху.

Мы просто сидели плечом к плечу, жевали хлеб с рыбой и слушали, как лениво плещет о песок вечерняя река да где-то на том берегу в тальнике скрипит коростель.

— Хорошо сидим, — негромко сказал наконец Гнус, отхлебнув из кувшина и передавая его мне. — Тихо. Никто не орёт, никто никого не режет, дед над ухом про кокоры не ругается… Я, Ярик, по правде сказать, уж и позабыл, каково это — просто на бревне у воды сидеть.

Я сделал глоток холодного, резкого кваса и усмехнулся углом рта:

— Заскучал по старому Гнезду, что ли? По щелястому бараку да пустой похлёбке?

— Чур меня от той похлёбки, — Гнус замахал рукой и сплюнул через левое плечо. — Там с голодухи брюхо к хребту присыхало, да Крыв зубы по счёту пересчитывал. Нынче-то мы вон какие господа стали — серебро сундуками ворочаем, воеводы перед тобой шапки ломают, бояре потеют… Только я вот гляжу на тебя который день, Голова, и думку одну думаю.

Он повернулся ко мне вполоборота. В густеющих сумерках с его худого, скуластого лица вдруг сошла вся привычная скоморошья придурь, и на меня посмотрели старые, битые жизнью глаза человека, который когда-то дрожащими руками вправлял мне выбитое плечо на мокром настиле первого ушкуя.

— Ты мне скажи по-свойски, Ярик, без сходов этих… Когда мы всё это закончим, а? Ну вот сходим мы сейчас на эту Стрелку проклятую, выжжем торг, заберём серебро. Зимой, даст бог, от степняков отобьёмся, колёса твои водяные закрутятся, волок пойдёт… И что — всё? Сядем в Хлынове на завалинке, ноги вытянем и заживём спокойно, как люди живут?

Я посмотрел на тёмную полосу леса за рекой, где догорала узкая алая нитка заката. Хотелось бы мне соврать ему сейчас — мол, да, потерпи ещё полгода, отмашемся от Тумена, и наступит тишь да благодать. Только Гнус был не из тех, кому врут на пустом берегу.

— Никогда мы это не закончим, Гнус, — ответил я тихо.

Он замер с куском рыбы в пальцах и поморгал:

— Как это — никогда? Не век же нам по рекам с огнём да топорами носиться! Все войны когда-нибудь кончаются!

— Одна кончится — другая начнётся, — я подобрал из-под сапога плоский голыш и небрежно пустил его блинчиком по тёмной глади. Камень прыгнул четыре раза и канул в струе. — Понимаешь, брат, пока мы сидели в камышах тридцатью оборванцами на одной драной лодье, мы никому на этом свете не упёрлись. Слишком мелкая добыча, возни больше, чем навару. А теперь у нас целая река без мыта, торг, серебро, корабли и сталь, какой ни у кого в округе нет. Такой кусок на виду спокойно лежать не оставят никогда.

Гнус помрачнел, медленно пережёвывая хлеб.

— Отобьёмся зимой от степи, — продолжал я, глядя на расходящиеся по воде круги, — очухается Изяслав или придут верхние князья делить наши волоки и железные дворы. Отобьёмся от князей — припрутся булгарские эмиры с низовий или заморские гости с полуночи, которым поперёк горла встанет наша сила. Стоит нам хоть на одно лето сложить руки, размякнуть на перинах и решить, что всё позади, — нас сожрут и костей не оставят. Вместе с Хлыновом, с лавками, с бабами и с мелюзгой вон той, что нынче на палубе визжала. Так этот мир устроен, Гнус: раз уж вылез из грязи и назвался силой — тяни лямку до конца. Отдохнём разве что к глубокой старости, когда борода до пояса вырастет да Санька с Карасиком у правила вместо нас встанут.

60
{"b":"982927","o":1}