Литмир - Электронная Библиотека

— Это да. Её главная защита моя занятость, — согласился я. — Пошли обратно, к гриве. Светает скоро.

Мы вернулись на своё место в камышах тихо, как и уходили. Кряжевы двое, что увели лодьи, доложили шёпотом: спят вповалку у прогоревшего костра, все четырнадцать, сторожа не выставили вовсе. С тех пор грива не подавала ни звука, и огня там за ночь никто не вздувал. Лодьи их теперь стояли у нашего борта. Утро обещало быть интересным.

* * *

К рассвету всё было готово. В самый глухой час Кряжевы сходили на гриву и унесли оттуда железо до последнего ножа. Работа после Глотки была для них смешная. Четырнадцать душ спали вповалку, сторожа не было, а дух над лежбищем стоял такой, что лесные потом долго отплёвывались, потому что бочонок с брагой стоял сухой. Войско вчера отметило добычу на совесть.

Потом пришли мы. Расселись у костра, раздули угли, поставили ихний котёл. Рыжий разложил на углях вчерашнего леща. Никто не таился. Трещали сучья, гремели ложки, булькала каша, а грива спала себе дальше, и даже крепче прежнего. Чужой шорох будит человека мигом, зато под родные лагерные звуки он только слаще засыпает. Кто-то из четырнадцати даже буркнул из-под кожуха, чтобы кашевар не гремел, окаянный.

Каша дошла. Я кивнул Гнусу. Тот поднялся, взял половник, примерился и ударил в котёл, как в набат.

— ВОЙСКО-О!!! — понеслось над заводью. — Подъём, соколы!!! Каша стынет!!! Кормчий смотр принимает!!!

Грива взлетела на ноги. Спросонья, с похмелья, вслепую. Руки у всех четырнадцати шарили по бокам, где положено быть ножам, и находили пустоту. А над ними уже стоял Волк.

— СТРОЙСЯ!!! — взревел он так, что с сосен посыпалась хвоя. — В одну шеренгу!!! Живо!!! Куда попёр, в строй!!! Брюхо подбери!!!

И они построились.

Вот что творит командный голос с похмельной головой. Никто из них не понимал, откуда у костра чужие, куда делись ножи и за что на них орут. Думать было больно. А голос требовал простого, встать в ряд, и они вставали. Босые, мятые, с репьями в бородах. Толкались, наступали друг другу на ноги и равнялись, как умели, то есть никак.

— Это строй⁈ — Волк пошёл вдоль шеренги, заложив руки за спину. — Это плетень после бури! Кормчему, говорите, на войско собираете? Войско!.. Бегом до воды и обратно! Авось растрясётесь!

Побежали. Гурьбой, вразнобой, спотыкаясь на песке. Мои у костра уже лежали вповалку. Бес давился смехом в кулак. А Гнус трусил рядом со строем и наставлял через половник.

— Шире шаг, соколы! Выше ногу! Кормчий глядит!

Назад они приковыляли, дыша, как загнанные кони. Встали кучей. И вот тут, с продышавшейся головой, начали видеть по-настоящему. Чёрное платье на моих людях. Справное железо. «Навь» в камышах под чёрным флагом. Свои лодьи, притянутые к чужому борту. Понимание ползло по шеренге от лица к лицу, и каждое лицо, которого оно касалось, делалось серым.

Я поднялся от костра и подошёл не спеша.

— Здорово, войско, — сказал я. — Слыхал, вы мне серебро собираете. Кормчему, стало быть, на рать. Ну так вот он я. Пришёл за сбором.

Повалились они как подрубленные. На колени, лбами в песок, и старшой их, жилистый мужик с перебитым ухом, завыл в землю.

— Батюшка… Не вели казнить… Бес попутал, с голодухи мы…

— С главного начал, хвалю, — сказал я. — Вставайте. В ногах правды нет, а в ваших её и стоя не густо… Гнус. Наливай им каши.

Шеренга подняла головы. Четырнадцать пар глаз глядели на меня, ничего не понимая, и Гнус не выдержал первым.

— Ну чего вытаращились? — он загремел мисками. — Каша ваша, костёр ваш, лещ тоже ваш был, покуда Рыжий не прибрал. Порядок у Кормчего такой: сперва кормят, судят после. Сытого судить сподручнее. Он хоть плачет не так жалобно.

* * *

В деревню мы входили караваном, и зрелище это стоило отдельной песни.

Впереди «Навь» под чёрным флагом. За ней купцова лодья со всем товаром, целым до последнего круга воска. А замыкали строй ряженые на собственной лодье, под вёслами, и на вёслах они сидели смирно, потому что на корме у них, с топором на коленях, располагался Рыжий.

Деревня высыпала на берег. Артель моя стояла на мостках в полном составе, страшно важная, и Карасик уже орал через воду, что они всё видели, всё записали и готовы доложить. А когда с «Нави» начали сгружать налимов и поверх всех князь-рыбину в мокрой рогоже, берег ахнул.

— Это чьё ж такое⁈ — выдохнул Овсей.

— Деревне, — сказал я. — На пир. Нынче у вас праздник, староста: суд и уха. А рыбину эту, — я кивнул на чудище, с которым еле управлялись Бес и Волк, — отдельно. Адмиралу за лоцманскую службу. Его заводь, его и налим.

Нечайку было не слышно и не видно за обступившей его толпой мальцов, только из середины неслось захлёбывающееся «я же говорил!!! я же говорил, что во-от такой!!!».

Суд я устроил тут же, на берегу, при всём народе, при купце и при артели. Четырнадцать ряженых стояли на песке понуро, босые, с непокрытыми головами, и старшой их, жилистый Хорь с перебитым ухом, отвечал за всех.

Рассказ его был прост и невесел. Пришлые они, с чужой реки, из дальней волости. Тамошний князь лютует так, что Глеб супротив него был отец родной: подати втрое, за недоимку двор сводит подчистую, людей в железа. Побежали, кто смог. Сбились в ватагу, перебивались по лесам, а по весне услыхали, что на большой реке объявился Кормчий, при котором мыто пало и народ вольно вздохнул. Шли сюда, к нему, наниматься.

— Наниматься, — повторил я. — А по дороге, стало быть, решили сперва примерить.

— Бес попутал, батюшка, — Хорь глядел в песок. — Жрать было нечего. А тут глядим, купцы сами чуть не кланяются, только скажи «Кормчему на войско». Мы и это… Мы же никого не тронули, вот те крест! Мы же по-вашему всё, вежливо…

— Вежливо, — я прошёлся вдоль строя. — Вот за «вежливо» вам отдельный счёт, соколы. Кабы вы просто грабили, вы были бы лихие люди, и разговор с вами был бы короткий. А вы моим именем брали. Вы у меня украли не воск с кожами. Вы у меня слово украли, которому вся река верит. Этакое воровство, Хорь, дороже татьбы.

Стояла тишина, только вода плескала под мостками. Я дал ей повисеть и повернулся к народу.

— А теперь слушайте приговор, все слушайте. Первое. Всё взятое воротить до нитки, и не просто воротить. Сами повезут, по всем местам, где брали, и в каждом месте скажут при народе, кто они есть и что Кормчий с реки не берёт. Второе. Казнить не стану и в клети не сгною, мне от них мёртвых пользы немного. У старосты Овсея встанет железный двор, печи руду плавить, о том уговор уже есть. Вот они его и построят. Год отработки, за харч, под приглядом. Кто год отработает честно, тому расчёт, воля и чистая дорога, хоть в работные ко мне, хоть куда… А кто побежит, — я помолчал, — тот пусть сперва припомнит, как я вас нашёл за одну ночь.

Хорь поднял голову. Он ждал петли, это было написано у него поперёк лба, и теперь услышанное в этот лоб не помещалось.

— Это что ж… это нам, батюшка… работа, стало быть? И воля опосля?

— Работа, — подтвердил я. — Вы же наниматься шли? Вот и нанялись. Правда, жалованье первый год скудное выйдет, зато слава какая: первую домну на реке ставить будете… Овсей! Принимаешь артель на постой?

Староста, стоявший в первых рядах, степенно огладил бороду, и я увидел в его глазах тот самый хозяйский огонёк, какой давеча видел у Бориса.

— Приму, батюшка. Отчего не принять. Руки в хозяйстве лишними не бывают, — он оглядел понурый строй и добавил, не удержавшись: — Токмо упредить хочу, робята. У нас тут давеча один тоже лютовал, Осмолом звали. Босиком ушёл. Так что вы уж по-хорошему. Ну а мы поможем вам добро вернуть. Проследим, так сказать.

Берег грохнул. Смеялись мужики, смеялись бабы, смеялась артель, и даже кто-то из ряженых криво, неуверенно улыбнулся.

А купец протолкался ко мне сквозь народ, стянул шапку и сказал громко, явно заготовленное:

— Батюшка Кормчий. Я ведь, грешным делом, думал, конец моему торгу. А ты вернул всё, до вощины последней, да ещё так быстро… Ты скажи только, что я тебе за то должен, я…

43
{"b":"982927","o":1}