— Вешки скоро поставят, — сказал я. — Проведут всех по череду. А мыта можешь не поминать. Мыта в Глотке больше нет.
Купец закрыл рот. Открыл. Поглядел на меня, на Гнуса, опять на меня.
— Это как же нет?
— А так. Нет. Отменили.
— Совсем нет?
— Совсем.
Купец помолчал, и я видел, как у него за глазами скачут мысли, как белки. Потом он сощурился, перегнулся через борт и понизил голос до доверительного.
— Ну а… ежели по-тихому? Без очереди ежели? Сколько?
— Чего «сколько»?
— Ну, «нет» это ваше. Оно во сколько встанет?
Гнус за моей спиной хрюкнул и отвернулся к воде. Я держал лицо, как мог.
— Даром, дядя. «Нет» у нас даром. Пройдёшь по вешкам, человек мой запишет, чего везёшь да куда, и ступай с богом. Вся плата.
— Запишет… — купец пожевал губами. Недоверие на его роже боролось с жадностью, как два кобеля за кость, и тут его вдруг повело в сторону. Он уставился на меня по-новому. С сапог до серой рожи осмотрел, потом на моих парней у лодьи, потом на пушечный след в мытном дворе. — Погодь-ка… У нас внизу, на стрелке, с весны бают. Завёлся, мол, наверху чёрный, мыто рушит, заставы жжёт, князей топит, и ни одна его стрела не берёт… Я, грешным делом, думал, брешут, как всегда. А оно вон чего… Оно, стало быть, уже сюда докатилось…
Он сдёрнул шапку так, что чуть не улетел за борт следом за своим кормщиком.
— Батюшка… Так это ты и есть? Это вы ночью-то?..
— Мы, — согласился я. — Шапку надень, дядя, не на торгу. Лучше вот что сделай. Пойдёшь вверх, в каждой пристани говори, что Глотка пропускает, мыта нет. И назад вниз пойдёшь, на стрелке говори то же самое. Понял?
— Понял, как не понять!.. — купец пятился по лодье, комкая шапку, и вдруг остановился. — Батюшка, а… грамотку можно? Бумажку какую, что мыта нет? Мне ж не поверят. Свои же засмеют. Скажут, допился Ермолай до вольной реки.
Тут не выдержал уже я. Смеялся Гнус, ржал с взвоза Бес, смеялась половина пристани, а купец стоял с шапкой в кулаке и моргал, не понимая, чего тут смешного.
— Будет тебе грамотка, — пообещал я, отсмеявшись. — Пока на словах запомни. Вольной реке печать не нужна, у неё вода заместо печати.
Мы отваливали от пристани, а Ермолай всё стоял на носу и смотрел нам вслед. Потом нахлобучил шапку, развернулся к очереди и заорал через плёс с переливом.
— Мужики-и-и! Сымай шапки, тетери сонные! Мыта не-е-ету!!!
Что поднялось на плёсе, мы дослушивали уже с воды. Орали все тридцать лодей разом, и не разобрать было, радуются или ругаются, у купцов это звучит одинаково. Гнус сидел, утирал слёзы и качал головой.
— Вот ведь кремень-народ, — сказал он с уважением. — Мы крепость за ночь взяли, а этот под ядрами с якоря не снялся. Мыто у него плочено… На таких, Кормчий, вся река и держится.
Наша лодья шла к западному берегу. Впереди над лесом курился дымок чужой караульни, и день только начинался.
* * *
Караульня встретила нас по-боевому. Воротца в тыне заперты, вышка пустая, и над всем этим хозяйством стояла такая старательная тишина, какая бывает только там, где затаилось десятка полтора перепуганных мужиков.
Мы встали перед тыном широким полукругом. Сила у нас за спиной была смешная для такой войны, полторы сотни да «Разящий» у берега, и из-за тына нас отлично видели. В щелях между брёвнами то и дело поблёскивало. Глаза там жили своей жизнью, бегали, моргали, исчезали и появлялись снова.
— Отворяй! — рявкнул Волк так, что с тына посыпалась труха. — Кому сказано!
Тишина. Потом из-за брёвен отозвался голос, сдавленный, но упрямый.
— Не отворим!
— Это почему ещё?
— Не велено!
— Кем не велено⁈
За тыном посовещались шёпотом.
— Нами и не велено!
Волк повернулся ко мне с лицом человека, которому предложили переспорить пень. Вперёд выехал Гостомысл. Старик подбоченился в седле и гаркнул по-заставному, со всеми раскатами, каких набрался за полвека.
— А ну, сукины дети, отворяй ворота воеводе! Перед вами Гриня ваш стоит! Живой! Аль ослепли⁈
— Видим, что Гриня! — отозвались из-за тына. Голос был уже другой, постарше. — Потому и не отворим! Гриня в крепости ночевал! Их всех там ночью… того! Заколдовали! Нечисть на них рожи намалевала да души вынула! Он теперь ихний!
Гриня, стоявший чуть позади, медленно побагровел.
— Это я-то ихний⁈ Сидор, пень ты трухлявый, это ты мне такое⁈ Я тебя тридцать лет знаю!
— Знал ты меня, батюшка, покуда свой был! — горестно отвечали из-за тына. — А ныне почём я знаю, кто из тебя глядит⁈ Голос-то твой, а нутро, может, уже не твоё! Нам со стены всё видать было! Как оно выло, как светило! Опосля такого живых не бывает!
— Дядя Сидор! — не выдержал Василько. — Отворяй! Я, князь твой, велю!
— И князь заколдованный! — убеждённо сказали из-за тына. — Ты, княже, не серчай, а только тебя вовсе в куле носили, нам видать было! Из куля живым не выходят, выходит оттуда одна видимость!
Я слушал всё это с глубоким удовольствием. Логика у гарнизона была железная, не подкопаешься. Всякий, кто побывал ночью в крепости, осквернён. Переговоры с осквернёнными смысла не имеют. Оставалось сидеть за тыном и ждать, пока нечисть рассосётся сама. Можно было, конечно, простоять тут до вечера, перебирая с ними родню и доказывая, что души у нас на месте, но у меня на сегодня были дела поважнее.
— Слушай меня, караульня! — сказал я, выезжая вперёд. — Говорить буду один раз. Ночью слыхали, как крепость брали? Так вот, её брали вот этим.
Гнус с готовностью достал из гнезда дымный горшок и поднял над головой, показывая. За тыном стало очень тихо.
— Сейчас я эту штуку закину к вам через тын, — продолжал я. — И вы оттуда вылетите как пчёлы из куреного улья, только позору будет на всю реку. Сопли, слёзы, и портки, подозреваю, тоже. Либо отворяете сами, по-людски, и никто вас пальцем не тронет, вон, воевода ваш слово даст. Считаю до пяти, нам ещё к князьям вашим ехать. Раз.
За тыном горячо, взахлёб зашептались.
— Два.
— … а можа, брешет?..
— Три.
— … а можа, не брешет! Ты ночь-то слыхал⁈
— Четыре.
Шёпот за тыном достиг кипения, но засов не брякнул. Что ж, вольному воля. Я кивнул Гнусу. Тот с душой, с оттяжечкой, по высокой дуге отправил горшок через тын, и было слышно, как внутри он стукнулся оземь и деловито зашипел.
— Ай!.. Мужики, она шипит!!!
— Кидай её взад!!!
— Сам кидай!!! Я её не трону!!!
Досчитать до пяти я не успел. Воротца распахнулись сами, с треском, и из караульни посыпалось. Полтора десятка мужиков вылетали, как и было обещано, кашляя, сшибаясь плечами в воротах, роняя копья, и жёлтый хвост дыма вытягивался за ними, как помело. Последним выскочил пожилой, в шеломе набекрень, тот самый Сидор, судя по тому, как Гриня на него глядел. Отбежав на десяток шагов, всё воинство попадало в траву и стало дышать.
— Вот и вся осада, — сказал Гнус удовлетворённо. — Запомни, Бес. Самая крепкая крепость сдаётся, ежели в ней завоняет.
Разоружать их было одно удовольствие, копья они побросали сами. Гриня прошёлся вдоль лежащих, заложив руки за спину, и высказал им всё, что думал, не повторившись ни разу, я заслушался. Потом махнул рукой.
— Сидеть тут, цепь стеречь, вышку держать, — велел он. — Воды из реки вам принесут, слово скажете, какое велят. И чтоб к вечеру тын стоял, как стоял! Заколдованный я у них, ишь…
— Батюшка, — слабым голосом сказал Сидор из травы. — Так а… нечисть-то где?
— Нечисть, — Гриня обернулся, поглядел на нас, на меня, и в бороде у него шевельнулась усмешка. — Нечисть, Сидор, поехала к князьям в гости. Молись, чтоб тебе ею не быть, когда они с ней поговорят.
Мы тронулись от караульни по гребневой дороге вглубь чужого берега. Солнце перевалило за полдень, до Давыдовой усадьбы оставалось полдня хорошего хода, и Василько, поравнявшись со мной, спросил вполголоса, чего это я улыбаюсь.
— Да так, — сказал я. — Прикидываю, князь, что твои дядья сейчас делают.