Литмир - Электронная Библиотека

Двор Глотки лежал передо мной как на ладони, и я впервые видел его изнутри. Слева тянулась длинная, приземистая гридница в два десятка сажен. Справа жались друг к другу пузатые амбары с клетями. Между ними, в самой узкой горловине сажен десяти шириной, вставала стеной дружина. А за её спиной двор снова раздавался вширь и упирался в речные ворота — туда, где за створами уходил вниз взвоз к воде. На речном забороле полыхали в скобах факелы, и в их трескучем рыжем свете я прочёл всё будущее поле боя с одного взгляда.

Строились они крепко, по науке. Щиты в два ряда, внахлёст, копья в два яруса, фланги намертво впёрты в брёвна гридницы и в рубленный угол амбара — ни обойти, ни подлезть. Свет оставили у себя за хребтами, чтобы мы выходили из тьмы прямо на огонь, слепые на зрячих. А посреди первого ряда, выдвинувшись на полшага перед щитами, стоял под простым шеломом широкий седобородый старик с тяжёлым топором в опущенной руке. И по тому, как от него в обе стороны расходилась рабочая тишина, я сразу понял, кто это.

Вот ты какой, Гриня.

Ломать эту стенку в лоб значило умыться своей и чужой кровью. Но в лоб мы её ломать и не собирались.

— Волк, — сказал я вполголоса, не поворачивая головы, но зная, что он за левым плечом. — Узким проулком за гридницей, в обход. Выйдешь им за спину, к самым речным воротам. Растянешь большой бредень во всю ширь проёма. Носа не казать, пока сами туда не хлынут.

— Понял, — коротко выдохнул Волк, и его отряд бесшумными тенями скользнул за угол сруба.

— Бурилом, — я чуть повернул подбородок вправо. — Твоим — за амбары, тем же манером. Держать наготове мётные сети. Выскочите сбоку, когда строй посыплется.

— Сделаем, Кормчий, — хрипло буркнул атаман и увёл своих в темноту между клетями.

— Гнус, твои с дымными — в первый ряд. Горшки не швырять — катить по земле, под самые щиты. Верещальщики — по обоим флангам, в тень у стен. Древки упереть в землю, огонь держать у затравок, палить только по моему крику. Остальные — со мной. Стенка.

Мы вышли из оседающего жёлтого тумана молча.

От гриднишного угла до амбарного выросла вторая стена только чёрная, плечом к плечу. И над каждой мокрой тряпицей в багровом отсвете их же собственных факелов проступил намалёванный извёсткой оскаленный череп.

Мы просто встали в тридцати шагах и уставились на них мёртвыми глазницами. Рядом со мной с присвистом дышал в холстину Гостомысл, по правую руку замер с кистенём на ремне Рыжий, чуть поодаль покачивал обухом топора Бес. Полторы сотни безмолвных мертвецов, за спинами которых лениво клубился адский жёлтый дым.

У них во втором ряду кто-то взахлёб зачастил молитву. Сосед с лязгом пихнул его локтем в бок, рявкнул, чтоб заткнулся, но голос у самого сорвался на петушиный визг. Острия рогатин в переднем ряду мелко задрожали, выписывая в воздухе блестящие круги.

— Держа-ать строй! — громыхнул над горловиной трубный бас Грини, придавливая панику к земле. Старик даже не поднял топора, только повёл бородой вдоль ряда. — Глаза протрите! Это люди! Живые люди, сажей да извёсткой мазанные! Ровней копья! Кто шаг назад ступит — сам башку снесу!

Умница, воевода, мысленно похвалил я его, глядя прямо в его прищуренные глаза под наносником шелома. Всё ты раскусил, старый чёрт. Цены бы тебе не было, если б твои ратники сейчас слушали тебя, а не ледяной холод в собственных поджилках

— Гнус, — шепнул я. — Пошёл.

Гнус с парнями шагнули вперёд, присели на одно колено, чиркнули фитилями о «драконьи зубы» и сильным толчком от груди пустили горшки по утоптанной земле.

Два десятка глиняных кубышек покатились через тридцать шагов пустого прогона. Они бежали вперевалку, постукивая о кочки, оставляя за собой хвосты шипящих золотых искр. И для людей в оцеплении это оказалось страшнее любого тарана. В стрелу можно подставить щит. От меча можно отмахнуться. А тут прямо тебе под ноги, неотвратимо и деловито, катится с шипением неведомая глиняная дрянь, от которой за твоей спиной только что без единого крика сгинула вся полусотня.

Передний ряд Грини дрогнул и попятился ещё до того, как первый горшок докатился до их сапог.

А через вздох кубышки ткнулись в нижние кромки щитов и задышали все разом.

Густой, жирный, жёлто-сивый чад ударил снизу вверх — прямо из-под окованных железом досок, забираясь под подолы кафтанов, в рукава, в распахнутые от крика рты.

Стенка захлебнулась во всю ширину горловины. Железный порядок лопнул, щиты пошли вразнобой, кто-то в первом ряду выронил рогатину и схватился обеими руками за горло, складываясь пополам. И строй попятился. Не побежал — Гриня держал их на одном своём железном хребте, осаживал матом и грозным рыком. Они отходили шаг за шагом, слепо тыча копьями в жёлтую муть перед собой, вдоль стены гридницы — туда, назад, к широкому чистому двору и речным воротам. Прямо туда, куда мы их и гнали, как стадо по коридору.

А мы шли следом. Шаг в шаг, наступая и подпинывая катящиеся в дыму горшки. Мы просто давили им на пятки своим молчаливым, мерным топотом, и этот шаг сквозь ядовитый туман гнал их назад вернее любого клинка.

У самого края гридницы, где горловина кончалась, их строй упёрся.

Задние ряды вывалились на широкий простор у ворот, ветер с реки качнул дымную завесу, и люди впереди жадно хватанули чистого ночного воздуха. Я увидел, как Гриня, кашляя и сплёвывая слюну в седую бороду, могучим пинком вернул в строй пошатнувшегося щитоносца и снова взревел, сшивая разваливающуюся стенку своим басом:

— Стой, мать вашу! Стой, кому говорю! Воздух чистый! Сомкни щиты-ы! Вперёд, на коли!..

Дрожащие древки копий начали выравниваться. Щиты со стуком сошлись край к краю. Ещё десять вздохов — и старый воевода переломил бы этот страх через колено, стенка бы встала намертво, а то и качнулась бы вперёд, в отчаянную штыковую, где в тесноте пришлось бы рубиться всерьёз и насмерть.

Но этих десяти вздохов у него уже не было.

Я поднял руку с топором высоко над головой и заорал во всю глотку:

— ЖГИ-И-И!!!

По обоим флангам двора, из глубокой тени под свесами крыш, одновременно чиркнули два десятка огней.

Мгновение мёртвой тишины. И Глотка услышала концерт, что мы им заготовили.

Двадцать Верещалок ударили с двух сторон в упор, перекрещивая над головами сбившейся дружины снопы слепящего золотого пламени. Двор засыпало белым трескучим дождём искр.

А следом из глиняных глоток вырвался вой.

Два десятка труб, зажатых в тесном деревянном колодце между гридницей и амбарами, запели на разные голоса, срываясь из утробного, медвежьего рёва в такой запредельный, вибрирующий, вынимающий душу визг, что самый воздух во дворе сделался густым, как студень. Этот звук не просто глушил уши — он бил прямо под ложечку, выкручивал суставы, будил в самом нутре ту древнюю, животную жуть, с какой голый человек в пещере слушал ночной лес. Даже у меня, знавшего этот голос с первой пробы на гари, дыбом встали волосы на загривке, а Гостомысл рядом со мной невольно качнулся и перехватил топор двумя руками.

А ратники Грини услышали это впервые. Ночью. Ослеплённые едким дымом. Когда на них из огненного дождя шагала безмолвная рать с белыми черепами вместо лиц.

Строй не просто сломался — он погиб на втором вздохе этого воя.

Люди обезумели. Рогатины и сулицы посыпались на землю с деревянным грохотом, как жерди с рухнувшего плетня. Щиты бросали под ноги, швыряли в огонь, рвали с плеч ремни, зажимая ладонями уши. Вся эта масса, вопя от животного ужаса, сбивая друг друга с ног, единым слепым стадом хлынула назад — через чистый двор, к распахнутым речным воротам, к спасительному взвозу, в единственную тихую темноту, какая ещё оставалась в этом ревущем пекле.

Страшный, надорванный бас Грини тонул в огненном визге — старик остался стоять посреди двора, широко расставив ноги, тщетно хватая пробегающих мимо за рукава и оплечья, и вокруг него, прижавшись спинами друг к другу, осталась стоять лишь крохотная горстка — восемь человек самых тёртых, седых дружинников, которые решили помирать со своим воеводой на месте.

28
{"b":"982927","o":1}