Литмир - Электронная Библиотека

Поляна замерла. Гостомысл спрашивал про цену, которую я готов заплатить. Проверять меня удумал, старик.

— Ты, воевода, думаешь, что я просто так воинам сбрую шил? — я прищурился в ответ. Такие вопросы я терпеть не мог. — Бомбы делал, дымы эти? Палки мы с парнями вязали? Так вот, я не собираюсь терять ни одного. Всем понятно? — я оглядел сидящих. — Разве что ногу кто подвернёт, но это уж судьба.

— Он такой, да, — подтвердил Бурилом. — Жадный до людей, страсть. За то и держим.

— Ух и злобный ты, Ярослав. — Гостомысл покачал седой головой. — Не нравится, когда против шерсти? Назвал бы я тебя бахвалом, да сын говорит, ты слов на землю не роняешь… Ладно. Куда меня поставишь?

— На воду, воевода. Старшим над…

— Э, нет. — Гостомысл поднял ладонь, и я замолчал. — На воде у тебя Щукарь с Хвощом, и дело у них простое — выйти да греметь по пустому месту. Туда моя голова без надобности, там и без меня справятся. А я с тобой пойду.

— Отец, — сказал Волк. — Там болото. Четыре дня по колено в…

— Цыц. — Старик даже не повернулся к сыну. — Я, Ярослав, после штурмов всегда своих хоронил. Всю жизнь думал — по-иному не бывает. А тут приходит наймит и говорит: возьму, не потеряв ни одного. Такое, может, раз за всю жизнь показывают. И что ж я, по-твоему, буду на лодье сидеть и слушать это издали?

— Молодым грязь, старикам почёт, — напомнил Волк. — Сам говорил.

— Почёту я на своём веку наелся. — Гостомысл одёрнул кафтан. — Грязи захотелось.

Спорить с ним было так же без толку, как с Дарьей. Я поглядел на эту седую глыбу и кивнул.

— Добро. Пойдёшь со мной. Только уговор, воевода: в болоте старший я.

— В болоте твоём — ты, — согласился он неожиданно легко. — А вот как стены возьмём, тогда поглядим, чья наука дальше. Люблю учиться, веришь? Всю жизнь учусь, всё никак не выучусь.

— Я тоже иду, — немедленно сказал Бурилом.

— А и пошли, — я усмехнулся. — А то засиделся ты, Атаман, в городе. Покажем им, как ватага воюет.

— Во-о! — прорычал Бурилом. — Вот это разговор! Как в старые добрые!

На том совет и кончился и я тут же распорядился собирать свою речную пехоту. Пора учиться новому.

* * *

Речную пехоту собрали на лугу за станом. Встали они в три ряда, полторы сотни да Гостомысла парни, и строй у них был добрый — щиты к ноге, копья вверх, железо сидит как влитое. Волк своё дело знал.

Я вышел перед строем и сперва просто прошёл вдоль него, глядя в лица. Многих я знал по именам. Кое-кого — ещё по той поре, когда они воевали против нас у Устья.

— Меня тут спросили, сколько своих я готов положить под этой крепостью.

Я остановился посреди строя.

— Так вот, слушайте, как оно будет делаться у нас. Я не готов положить ни одного. Ни единого человека. — Я повёл взглядом по рядам, медленно, чтоб каждый успел его поймать. — Даже не думайте, что я вас тут собирал, чтоб разменять на стены. Каждый из вас мне дорог живым. Мёртвыми вы мне без надобности, от мёртвых ни гребли, ни боя, ни ухи у костра.

По строю прошло что-то вроде смешка.

— Вас всю жизнь учили, что война — это смелость. Вперёд, на стены, кто смел, тот и молодец, а бог любит храбрых. Может, и любит. Только к себе он их забирает первыми. — Я помолчал. — У нас война будет другая. За нас будет воевать болото, которого все боятся. Гром с воды. Дым, от которого слепнут. Вой, от которого бегут. Страх будет воевать за нас, а страх, братцы, крепостей берёт больше, чем железо.

Строй стоял уже не просто смирно. Строй слушал так, что слышно было, как на реке плещет рыба.

— Потому запомните три вещи. Первое — команда. В болоте и под стеной вы делаете то, что велено, и тогда, когда велено, хоть бы вам казалось, что умнее сделать иначе. Второе — никакого геройства. Герой у меня в этом походе один: тот, кто донёс свой горшок сухим и кинул его куда сказано. А кто полезет на стену поперёд команды, того я с той стены сниму сам и до конца войны отправлю к кашеварам, чистить рыбу. Третье. Победа — это не взятая крепость. Победа — это взятая крепость и вы все, до единого, жрущие уху вот у этих костров через седмицу. Другой победы я не принимаю и вам не велю.

Я замолчал. Над лугом повисла долгая тишина, а потом её сломал Бурилом — набрал грудью воздуху и рявкнул так, что с дальних вётел поднялись грачи.

— Любо-о!

— ЛЮБО! — громыхнул строй в полтораста глоток, и твердецкие, мгновение помедлив, грянули со всеми.

Гостомысл стоял сбоку, сложив руки на груди, и смотрел на меня из-под седых бровей.

— А теперь — учиться, — сказал я, когда рёв осел. — Рыжий, Бес! Сбрую!

Тюки раскатили перед строем, и по рядам пошло шевеление. Сбрую нашу шил Нежила со всем своим рядом и сшил почти всю. На штурмовиков точно хватит.

Я взял свою и поднял над головой.

— Глядите сюда. Кто первый раз видит — слушать внимательно. Это сбруя. Волк в ней с самого Устья ходит, с него и кроена, он вам после покажет, как в ней живётся. А я покажу, как в ней воюется.

Я надел её на себя. Пояс — на пряжку. Лямки через плечи, крест на спине.

— Пояс шире вашего вдвое, кожа двойная. Лямки крестом, под крестом войлок, чтоб не резало. Всё на пряжках: подтянул, отпустил — сядет хоть на Рыжего, хоть на Карасика. Мерок нет, сбруя одна на всех. Теперь главное. — Я повёл ладонью по гнёздам. — Груз в ней размазан по всему телу, и у каждой вещи своё место. Запомните это и не путайте никогда. Ночью, в дыму, с перепугу — рука сама знает, куда падать.

Я взял с тюка два учебных горшка и вложил в нагрудные гнёзда, один за другим, с щелчком клеванца.

— Горшки — на груди. Справа гром, он гладкий. Слева дым, он дырявый, пальцем отличишь хоть с закрытыми глазами. Клапан рвётся одной рукой, вот так. — Я рванул, и горшок лёг в ладонь. — Не путать никогда. Гром справа, дым слева. Кто перепутает — сильно удивится.

По строю хмыкнули.

— Дальше. Вот тут, у сердца, сухой карман, вощёный. Трут, серники — и главное вот. — Я вытянул из-за ворота костяной футляр на гайтане. — Зуб драконий. Кто с ним незнаком — знакомьтесь. Кость, в кости шнур, селитрой мочённый. Затеплил с вечера — и тлеет себе до утра без огня, и дождь ему не брат. Открыл крышечку, ткнул фитилём горшка, пыхнуло — кинул. Весь огонь, какой тебе нужен в бою, лежит у тебя в кармане.

— Теперь сюда гляди. — Я повернулся правым боком и показал на подсумок. — Склянка с лечебным и скатка тряпицы. В склянке средство, чтобы промывать раны. Посекли тебя — сам промыл, сам замотал, дальше воюешь. Не замотал — через седмицу горячка, и мы тебя закапываем. Раненый, который сам себя перевязал, для меня боец. А тот, который лежит и орёт, — обуза на двоих.

— А пить её можно? — деловито спросили из строя.

— Можно, — сказал я. — Один раз. Потом рана у тебя появится сразу, и промывать её будет Дарья. Ухватом.

Строй грохнул. Я переждал и повернулся спиной.

— Сзади, на пояснице, — сухарная сумка и баклага. Битва когда кончится — никто не знает, а голодный боец — полбойца. Руку назад протянул, сухарь взял, пожевал, воюешь дальше.

— Моя придумка! — не выдержал Гнус и повернулся к строю всем телом. — Сумка — моя! Гнусова сумка называется! В каждой сбруе теперь — моя!

— Прославился, — сказал Бес. — Доехала слава.

— Завидуй молча!

— Гнёзда на сбруе съёмные, — закончил я, перекрыв балаган. — Стрелку вешаем болты в двух колчанах и никаких горшков. Штурмовому — горшки, топорик в петлю. Всё. Волк — вдоль строя, показывай, подгоняй. Остальные к бесу за Зубами и чтоб к вечеру каждый свою слепым находил.

Луг загудел, пошла примерка, ругань, подгонка. Волк шёл вдоль рядов в своей обношенной, потемневшей сбруе и правил чужие пряжки двумя пальцами, на ходу.

— Я в ней с Устья хожу, — говорил он. — Скажу одно: без неё теперь как голый. Крест выше. Во. Прыгни. Гремит? Перетяни.

И тут луг начало прорывать.

Первым дошло до Клеща. Он рванул клапан, и учебный горшок сам лёг ему в ладонь, с одного движения, не глядя. Клещ поглядел на горшок. Потом на гнездо. Вернул, рванул ещё раз — горшок снова прыгнул в руку, как приученный.

18
{"b":"982927","o":1}