Разработкой вопросов, связанных с историческими судьбами алан и татаро-монголов, занимался Т. А. Гуриев. Изучение древних, средневековых источников западных авторов и записей китайских хроник и свидетельств, сделанных на монгольском языке, нартоведческие исследования учёного, в частности выявленные скифо-нартовские параллели в сюжетах и мотивах, богатый корпус собственных имён и др.[120], привнесли новые аргументы в доказательную базу об алано-осетинской преемственности.
Заметным событием стала монография Р. А. Габриелян, посвящённая армяно-аланским отношениям в I–IX вв., а также сборник армянских источников по истории алан[121]. Ссылаясь, в частности, на источник VII века «Ашхарацуйц», локализующий алан в Центральном Предкавказье, автор указывает на узкоэтнический характер этнонима алан, различая основные компоненты алано-осетинского этноса – ашдигор, дигор, двал[122].
Многие проблемы аланской истории активно исследовались в советский период, но не получили окончательного разрешения, оставаясь предметом научных дискуссий.
В постсоветский период алано-осетиноведение вступает в новый период. Уже со второй половины 80-х гг. в отечественной науке происходит процесс раскрепощения исторического сознания, отказа от привычки к устоявшимся схемам и директивным оценкам, от страха «ошибиться» и не попасть в «общую струю». С этого же времени резко возрастает интерес к ранним этапам истории народов. Алановедческие штудии обретают в это время новое дыхание. С 90-х гг. плодотворно работает в аланской тематике Ф. Х. Гутнов. Специалист по социальной и политической истории средневековой Алании, он выступает в эти годы с рядом исследований, представляющих оригинальное концептуальное видение процессов классогенеза и полигенеза в аланском обществе. Учёный полагает, что новая система управления у алан формировалась не через «разложение общины», а посредством узурпации функций (военного) управления. Новая парадигма алановедения развивается в фундаментальных трудах учёного: «Средневековая Осетия» (1993); «Ранние аланы: проблемы этносоциальной истории» (1993); «Аристократия алан» (2005); «Горский феодализм» (в трёх томах 1997, 1998, 2014); «Аланы» (2011); «Скифы и аланы» (2014); «Осетинские фамилии» (2015) и др.[123] Автор доказывает, что эволюция общественного строя народов северокавказского региона представляет значительный интерес для выявления специфики политогенеза у народов Евразии. Подчёркивается, что кавказский материал важен для понимания общей проблемы генезиса феодализма. Выводы, к которым пришёл учёный, чрезвычайно важны и для понимания процессов феодализации у позднейших осетин – ведь тенденции классообразования и социогенеза у осетин имели истоком аналогичные процессы в аланском социуме.
Проблемы истории и культуры ранних алан исследуются в многочисленных трудах А. А. Туаллагова[124]. Они основываются на анализе археологических данных, включающих полученные в ходе непосредственного участия автора в работе археологических экспедиций, а также сведений письменных и эпиграфических источников. Часть полученных в ходе научных исследований результатов привлечена в процессе изучения аланского этапа в этногенезе осетин и интерпретации материалов с позиций преемственности и отражения в различных областях материальной и духовной культуры осетин. Особый интерес представляет монография «Меч и фандыр (Артуриана и Нартовский эпос осетин)», посвящённая анализу гипотезы о влиянии истории и культурных традиций сарматов и алан на сложение Артурианы. Легенды о короле Артуре и рыцарях «Круглого стола» традиционно интерпретировать в рамках языческих традиций кельтского мира. Новое направление исследований, основанное на наблюдениях о возможном влиянии на сложение популярных средневековых легенд со стороны истории и традиций ираноязычных народов Евразии, предложенное К. Скотт Литтлтоном и Линдой А. Малкор[125], получило в монографии А. А. Туаллагова весомые аргументы.
Труды Р. Г. Дзаттиаты вводят в научный оборот богатейшие археологические материалы[126]. Оборонительные и бытовые сооружения, разнообразные погребальные и культовые памятники, различные категории предметов вооружения и обихода, культа и украшений дают неоценимые факты для реконструкции исторического бытия осетинского народа и его предков. Автор отмечает многочисленные элементы скифо-сармато-аланской культуры, проявившиеся в изобразительных сюжетах и мотивах, других элементах декора, орнаментике, а также языке, быте, фольклоре осетин. Археологические памятники говорят о преемственности и непрерывности традиций, свидетельствуют о неизбывности и неисчерпаемости народного творчества.
Скифо-аланскую модель социальной организации выявляет в общественном строе традиционного осетинского общества Р. С. Бзаров[127]. Французский учёный Ж. Дюмезиль считал эту социальную модель общеиндоевропейской, характеризующейся троичной социальной структурой (жрецы, воины, земледельцы-производители), которой соответствовала иерархия социальных функций в идеологии. Ту же концепцию социальных функций он обнаружил в скифской генеалогической легенде и Нартовском эпосе осетин, сохранившем соответствующие сюжеты и яркую функциональную окраску трёх нартовских родов. Свою реконструкцию древней индоиранской традиции в рамках осетинской гражданской общины Р. С. Бзаров основывает на солидном документальном материале – историческом и фольклорном. Архетипическая гражданская модель, включающая три колена с равными социальными статусами, определила в Осетии формы дальнейшего политического развития. Как подчёркивает автор, «самозащитный консерватизм гражданской общины оказался спасительным для этнического единства и этнокультурного континуитета горной Алании – Осетии XV–XVIII вв.».
Блестящая военная культура скифо-сармато-аланских племён, ставшая истоком военного искусства средневековой Осетии, послужила темой исследований А. А. Сланова[128] и А. Б. Багаева[129]. В работах А. А. Сланова «Военное дело алан I–XV вв.» и «Древнеарийская военная культура» утверждается, что иранская военная культура, поступательно развиваясь на протяжение тысячелетий под влиянием достижений социального и технического прогресса и совершенствуясь в контактах с народами окружающего мира, стойко сохранила преемственность как духовной, так и материальной составляющих своей традиции. Комплексный анализ различных исторических источников позволил автору проследить единство, преемственность и внутреннюю системную неразрывность военной культуры иранских народов древности и Средневековья. А. Б. Багаев в монографии «Военное дело осетин XV–XIX вв.» прослеживает позитивную динамику в формировании военной культуры Осетии, которая сочетала традиции ираноязычного мира с кавказским и активно реагировала на новации в военном деле, заимствованные из других культурно-военных систем (Закавказья, России, Европы). Автор продолжил своё исследование военной культуры традиционного осетинского общества в монографии «Верховая лошадь в этнокультурной традиции осетин». Конница являлась традиционным родом войск у осетин и их предков на протяжении всей их истории. Проведённое автором исследование позволяет говорить о непрерывности традиции воевать конным строем у североиранских народов с древнейших времён до начала XX в. Образ воина-всадника является символикой военной культуры ираноязычных племён Евразии. То, что осетины не утратили традиции воевать верхом даже после ухода в горы, является свидетельством устойчивости всаднической культуры в их военном деле.