Туалет «Золотого века». Запертая дверь. «Одарённый… я тебя сразу почувствовала».
Я отставил смесительный стакан и взялся за лайм. Нож уже вошёл в мякоть, когда я её узнал. Я довел разрез до конца, положил нож на доску и только потом посмотрел на неё второй раз.
Ольга увидела. Она стояла у посудомойки с двумя бокалами, и я почувствовал её взгляд раньше, чем поймал его: она смотрела не на гостью — на меня. На моё лицо, которое я в этот момент не контролировал. Гостья смотрела на меня прямо, без улыбки, без игры — как смотрят люди, которые пришли по делу и не собираются это делать красивым.
Ольга напряглась. Я видел это по плечам: они поднялись на полсантиметра, ровно настолько, чтобы я понял. Я едва заметно покачал головой — не сейчас, всё в порядке, работай. Она секунду держала меня взглядом, потом вернулась к бокалам. Бокалов у неё в руках было два, а протирала она почему-то один и тот же.
Я про себя спросил:
— Булочка. Кто она?
Перед глазами появились строки:
Носитель. Тип: усилитель. Угроза: 0%.
Связь с объектом: «Метка Суккуба» — источник.
Источник. Ну конечно. Я почему-то ни секунды не сомневался, что метка — это просто след, память, шрам от того вечера. А это был адрес отправителя на конверте, и отправитель сейчас сидел у моей стойки в расстёгнутом пальто.
— Бульбуль, — сказала она. Голос низкий, с хрипотцей, — я помнил этот голос хуже, чем духи, и всё равно узнал. — Если готовите.
— Готовим, — сказал я.
Я поставил перед ней блюдце с салфеткой — руки работали сами, и это было к лучшему. Бурбон и горький аперитив, поровну, красный вермут; лёд в стакан, размешать до холода на стекле. Она не смотрела на руки. Она смотрела на меня, и под этим взглядом было странно спокойно — не как под прицелом, а как под лампой в процедурной: неприятно, но ясно, зачем она включена.
Три капли розмарина. Цедра над огнём — она вспыхнула, пахнуло жжёным апельсином, и на мгновение цитрус её духов смешался с цитрусом моим, рабочим. Я подал бокал.
— Спасибо, — сказала она. И, не трогая его: — Меня зовут Лика. В прошлый раз я не представилась. Это было одно из того, зачем я пришла.
— Дима, — сказал я.
— Я знаю, — сказала она просто. — Я вмешалась больше, чем имела право. Это второе из того, зачем я пришла.
Зал шумел по краям — смешки у окна, спор про хоккей в дальнем углу, — а вокруг нас было тихое место, как лунка в льду. Ольга прошла мимо с подносом, ни разу не посмотрев, и я понял, что она смотрит всё время.
— Говори, — сказал я. — Только сначала ответь: ты можешь что-то сделать со мной сейчас? Напрямую?
— Я не стану вмешиваться, — сказала она. — Ни сейчас, ни потом. Я не беру и не отдаю. Я усиливаю то, что в человеке уже есть. Если ничего нет — мне нечего усиливать.
— А что была за работа твоя?
Она взяла бокал, повертела, поставила. Все её движения были медленные — не вальяжные, а бережливые: как будто она заранее знала цену каждому жесту и не хотела переплачивать.
— «Золотой век», — сказала она. — Юбилей, шум, ты стоишь с разбитым лицом в коридоре. Ты был пустой и голодный, с фингалом, и дар в тебе едва теплился — как уголёк под пеплом. Я усилила то, что в тебе ещё оставалось. Тягу жить. Вот и весь поцелуй, Дима. Он прошёл за сутки — а метка осталась. Метка — это не действие. Это открытый контакт. Она не тянет сама по себе: она усиливает то, что уже есть рядом с тобой.
Рядом со мной. Ольга ставила чистые бокалы на полку — по одному, аккуратно, со звоном, который я слышал сквозь весь шум зала, потому что вслушивался.
— Прихожая, — сказал я.
— Я не знаю, что у вас было в прихожей, — сказала Лика. — Я знаю устройство метки. Если рядом с тобой женщина, которой ты уже небезразличен, — ей труднее держать себя. Только это. То, что было до метки, осталось её. То, что метка усилила, — было взято у неё без спроса. Это третье из того, зачем я пришла.
— А ресторан? — спросил я. — Четвёртое?
Она впервые улыбнулась — узко, одним углом рта, красная помада поехала и снова стала ровной.
— Ресторан — это я должна объяснить, а не ты угадывать. Вера — моя подруга. Старая. Через твою метку я усилила её интерес к тебе — чтобы проверить, воспользуешься ты им или нет. — Она сказала это ровно, не опуская глаз, и это стоило ей видимого труда: пальцы на ножке бокала чуть побелели. — Ты отодвинул стул. На длину ладони — я потом долго думала, кто тебя этому учил. Это было нечестно с моей стороны. Проверять людей — нечестно, даже когда проверка нужна мне, а не им. Поэтому я и пришла.
— Проверять людей без их согласия нельзя, — сказал я. — Ни вам, ни мне. Я это не из хорошей жизни выучил.
— Я знаю, — сказала она. — Ты тоже проверял. И тоже помнишь, чем кончилось.
Я помнил. Фотография входа, Вера, оборванная консультация — «А встреча на этом закончена». Я с тех пор не проверял. Дорогое удовольствие — честность, но другие валюты у меня обесценились.
— Метку можно снять, — сказала Лика. — Сейчас. Это делается касанием, и я не стану этого делать без твоего «да». Скажи — или не говори, я уйду так же спокойно.
Я посмотрел на её руку на стойке — узкая кисть, без колец. Потом посмотрел через зал: Ольга стояла к нам спиной и переставляла бутылки, которые не нужно было переставлять.
— Да, — сказал я.
Она положила два пальца мне на запястье. Тёплые. Всё.
Не было ни света, ни ветра, ни звона. Пальцы лежали на пульсе секунды три — потом она убрала руку и снова взялась за бокал, и в этот раз отпила: маленький глоток, деловой, с коротким одобрением в бровях. Цитрус, который стоял между нами всё это время, стал просто духами. Чужими духами в пятничном баре.
— Булочка, — спросил я про себя.
Дебафф «Метка Суккуба»: снят.
Ноль процентов угрозы. Теперь я понял, что это значило: она пришла не угрожать, она пришла платить по счёту. Я знал это чувство — я сам теперь жил по счетам.
— От Веры весточка, — сказала Лика. — Одна. Ресторан работает. Об отце она не говорит. Вы сдержали слово: ни в одном эфире её не было. — Она помолчала. — Больше ничего передать не просила.
— Передай, — сказал я. — Ладно. Не передавай ничего. Так будет лучше.
— Уже лучше, — сказала она.
Она допила бульбуль — не спеша, до конца, как пьют люди, которые уважают чужую работу, — и выложила на стойку деньги. Точную сумму и чаевые сверху, аккуратной стопкой. Потом встала, застегнула пальто и вдруг посмотрела не на меня — вдоль стойки, туда, где Ольга уже не делала вид, что занята.
— Он отодвинул стул, хотя мог согласиться, — сказала Лика ей через весь барный шум, не повышая голоса, но так, чтобы долетело. — Это не моя заслуга.
И ушла. Дверь качнулась, впустила мороза и выпустила цитрус. На стойке остался пустой бокал и стопка денег. Я убрал и то и другое, потому что руки должны делать свою работу, особенно когда голова занята другой.
Ольга подошла за пустым подносом. Взяла его. Пальцы у неё на полотенце разжались — я увидел это, потому что смотрел именно туда.
— Потом, — сказал я тихо.
Она кивнула. Один раз. И ушла мыть бокалы, и с этой минуты смена снова стала сменой: лёд, заказы, чей-то день рождения у окна, «повторите, пожалуйста, то же самое».
Потом наступило уже под утро, когда пятничная волна схлынула и остались свои: два постоянника за шахматами, пара в углу, мужчина с газетой, который приходил погрустить аккуратно и уходить вовремя. Я вышел из-за стойки к посудомойке — Ольга была там, спиной к залу, и не обернулась, потому что услышала шаги.
— В понедельник ты спросила, почему я отстранился, — сказал я. — Я тогда не ответил. Отвечаю.
Она выключила воду. Встала мокрыми руками, слушая. Я говорил негромко — здесь, у машины, нас не слышал никто, и всё равно это были слова для двоих.
— В «Золотом веке», в самое первое моё туда попадание, была женщина. Та, что сидела сегодня. Она… одарённая, как я, только по-другому: она не создаёт ничего, она усиливает то, что есть. Она тогда усилила во мне желание жить — мне это было нужно, я был на дне. Но после осталась метка. Такая закладка: женщины, которым я уже нравлюсь, рядом со мной хуже держат себя. Не все женщины. Не с нуля. Только то, что уже есть, — оно росло без спроса у человека.