Литмир - Электронная Библиотека

— Я выбрал, — сказал я. — В субботу. В Останкине. До этого разговора.

— Теперь я это знаю, — она кивнула, коротко, как ставят галочку. — Тогда в уравнении можно меня.

И взяла меня за руку.

Она целовала первой — но сначала сказала. В этом вся Ольга, и я хочу, чтобы это осталось записано именно так: сначала слова, потом всё остальное.

— Я собиралась сделать это ещё в четверг, — сказала она. — Но в четверг я не знала, кого целую. Теперь знаю.

Голос у неё был ровный. Совершенно ровный — тот самый голос, которым она говорит «станцией командую я». Никакой дрожи, никакого румянца, никакого чужого «так хочется» на выдохе. Она поцеловала меня так, как делают всё за своей станцией: спокойно, точно и не спрашивая разрешения у законов физики.

Это был тихий поцелуй на ящиках из-под бутылок, в подсобке, пахнущей пивом и лимоном, и он стоил больше всего, что со мной случалось в обеих жизнях.

А отстранился первым я.

Не потому, что хотел. И не потому, что не хотел — как раз наоборот, и тело Распутина, и то, что от меня в нём осталось, были в этом полностью едины. А потому, что я помнил. Где-то в моём статусе, который я больше не вызывал, висел дебафф со странным названием — «Метка Суккуба», срок действия неизвестен. Женщины, которые уже испытывают симпатию, хуже контролируют себя рядом со мной. Я видел, как это работает, — в моей прихожей, когда голос срывался сам и «так хочется» было не её. Тогда я остановил это волей, и до сих пор не знаю, откуда она взялась, эта воля.

Сегодня ничего этого не было. Контроль у неё был полный — я проверил это в ней, как проверяют пульс: голос, руки, глаза. Всё её. Всё настоящее.

Но метка не снята. И пока она не снята, у меня нет права принимать этот поцелуй как окончательный ответ — её ответ, не химии.

«Проверю, когда буду уверен, что это не метка, — сказал я себе. — До этого — берегу. Паузу я держать умею. Эту — тоже выдержу».

— Прости, — сказал я.

Ольга не обиделась. Она вообще не сделала того, чего я ждал, — не отшатнулась, не сказала «понятно», не встала. Она просто не отпустила мою руку.

— Ты опять это делаешь, — сказала она. — Решаешь за двоих. Я заметила: ты всегда отстраняешься первым. Не потому что не хочешь. Потому что считаешь, что так надо. — Она чуть сжала мои пальцы. — Однажды ты мне объяснишь, почему. Не сегодня — я вижу, что не сегодня. Но учти: я жду объяснения, а не расстояния.

«Объясню, — пообещал я молча. — Всё объясню, до последней строчки, которую сам ещё не снял. Когда смогу сказать и то, что теперь этой строчки нет».

Система молчала. Я отметил это где-то на краю сознания: ни окна, ни строки, ни одного процента на всю подсобку, хотя по старым правилам здесь уже должно было висеть что-то зелёное с цифрами. И я понял, почему. Я не спрашивал. А ответ мне был не нужен — я сидел на ящике, держал за руку человека, который знает про меня всё и не убежал, и какие у тебя могут быть вопросы к системе в такой момент.

— Я не знаю, как это будет работать, — сказала Ольга. — Смены вдвоём, Соколова, станция, ты. Не знаю. Знаю только, что остаюсь. Не потому что жду. Потому что выбрала. — Она наконец отпустила мою руку и встала. — Кофе остыл. Пошли домой, Распутин. В четверг у нас смена.

— В четверг у нас смена, — повторил я.

У двери она обернулась:

— И ещё. Булочка. — Она покачала головой, но глаза у неё смеялись. — Передай ей, что у неё отвратительный вкус на псевдонимы. И спасибо, что не отключила тебя в том туалете. Там, в самом начале.

— Передам, — пообещал я.

Я не передал. Некоторые вещи не передают — их берегут.

В четверг мы вышли в зал вместе.

Не за руки — об этом даже не договаривались: просто вышли рядом, плечом к плечу, в четыре ноль-ноль, когда «Парус» ещё пуст и принадлежит тем, кто его готовит. Ольга прошла к своей половине стойки, я — к своей. Между нами осталось ровно столько места, сколько нужно для работы, и ни на сантиметр больше.

Соколова смотрела с балкона. Я знаю это, потому что чувствую её взгляд лопатками уже не первый месяц: у хорошей управляющей взгляд имеет вес, как у хорошего бокала. Раньше этот взгляд хмурился — я научился различать, — когда мы с Ольгой просто стояли слишком близко у стойки посуды. Сегодня взгляд не хмурился. Он просто смотрел, как смотрят на картинку, которая наконец сложилась.

А потом она спустилась. Это случалось редко и всякий раз по делу.

— Распутин. Ветрова. — Она встала так, чтобы видеть нас обоих, и обоим хватило по доле. — Личное — после смены. Станция — во время.

— Так точно, — сказала Ольга.

— Понял, — сказал я.

Соколова посмотрела на меня ещё секунду — проверяла, не ирония ли это; это была не ирония, — кивнула и пошла обратно на балкон, к своим бумагам и своей обзорной точке. И я подумал, что это и есть её благословение: не улыбка, не разрешение, а должностная инструкция. «Личное — после смены». Значит, личное у нас теперь есть — официально, по бумагам, с уборкой за нами.

К восьми зал набился под завязку — четверг, живая очередь у стойки, Костя в углу с кем-то из своих. Мы работали вдвоём, и это было похоже на то, как работают часы: я наливал — она собирала, она звонила заказ — я уже ставил бокал, и ни разу за смену мы не столкнулись локтями, хотя места за стойкой не прибавилось. Один раз, между заказами, она передала мне шейкер — тот самый, к которому по смете никто руки не тянет, — и сказала:

— Сегодня им командуешь ты. У меня руки заняты.

Это было единственное личное за всю смену. Соколова может не беспокоиться.

А в конце вечера, когда зал уже редел, ко мне подошёл мужчина в форменной куртке и попросил «что-нибудь, чего я раньше не пил». Я сделал ему «Бульбуль» — тонкой струйкой, по стенке, чтобы не расплескать. Обжёг цедру, положил розмарин. Он попробовал, и лицо у него стало такое, какое бывает у людей, которые нашли то, что не искали.

— Как называется? — спросил он.

— «Бульбуль», — сказал я.

— Почему?

— Потому что поёт, — ответил я. — Тихо. Но если слушать — слышно.

Он ушёл, а я остался за стойкой — на своём месте, под своим именем, рядом с человеком, который знает про меня всё и остаётся. Система молчала: я ни о чём не спрашивал. Метка ждала своего часа — не сегодня, и это тоже было правильно: некоторые проверки должны пройти без помех.

«Вот такой понедельник, — подумал я, протирая бокал. — И такой четверг. Пауза держится. На ней всё и держится».

Я поставил бокал на полку — лицом в зал, — и пошёл помогать Ольге закрывать смену.

Глава 20

В пятницу подморозило так, что снег у входа скрипел под ботинками, как песок на пляже, — только пляжа не было, был тротуар, серый от реагентов, и «Парус» с вывеской, которую Ольга велела протирать теперь каждое утро, потому что «нам ещё с этой славой жить».

Пилот пока никто из зрителей не видел. После съёмки с Валентиной Петровной прошло четыре дня; продюсер сказал «беру в сетку», но дату показа ещё не прислал. За эту пятницу я уже дважды проверил телефон. Такая у меня теперь была выдержка.

Ольга пришла за полчаса, переобулась в подсобке, вышла в зал — и первым делом поставила на стойку маленький коврик для бокалов, новый, резиновый. Старый она выбросила в четверг, не спросив меня, и это было правильно: бармен, который обсуждает коврики, плохо кончает.

— Сегодня пятница, — сказала она. — Держись.

— Держусь, — сказал я. — У меня коврик новый.

Она посмотрела на меня поверх стойки — коротко, как смотрят на коллегу, с которым в понедельник целовалась в подсобке, а сегодня надо отрабатывать смену. Потом уголок её рта дрогнул, и она пошла разбирать стекло.

К восьми зал заполнился наполовину: пятничный народ, уставший, размороженный, жадный до тепла. Я наливал, грел, слушал обрывки — ипотека, шеф, отпуск в феврале, кто-то опять уходит в айти. Обычная работа. Хорошая работа.

Она вошла без звука — я вообще не заметил, как открылась дверь. Просто в какой-то момент поднял глаза от смесительного стакана, и вот она: сидит у стойки на свободном месте, тёмные волосы убраны назад, острые скулы, красная помада. Пальто она не сняла, только расстегнула. Цитрус дошёл до меня через весь барный запах — через цедру, через кофе, через чей-то табак.

46
{"b":"982629","o":1}