— Отправляй.
Я нажал. Под сообщением встала отметка отправки. Экран погас, и больше телефону пока было нечего сказать.
— Отправлено — это у тебя, — сказала Марина. — Получено — у него.
Я положил телефон экраном вверх между нами.
— Ждём вместе.
— Ждать я умею плохо.
Минуты тянулись. За стеной гудел холодильник, и гул этот впервые за вечер стал слышен отдельно. Марина смотрела то на телефон, то на меня, а ствол всё так же смотрел мне в грудь.
— Сколько прошло?
— Четыре минуты.
Рекламная пауза средней длины. В эфире за такую успевают прочесть два спонсорских блока и вернуться в кадр с улыбкой. Улыбаться здесь было некому.
И тут зазвонил телефон. Не мой — её.
Марина вынула его левой рукой, глянула на экран, и лицо у неё стало белым и плоским, как лист на столе. Она развернула экран ко мне. Там была одна буква: «С.»
— Он не ждёт до утра, — сказала она очень тихо. — Он проверяет.
Палец на спуске побелел. Я видел это отчётливо, как крупный план: одно неверное слово — и решать за неё будет страх.
— Возьми, — сказал я ровно. — Скажи, что я пришёл позже, чем ты думала. Что я здесь. Что ты работаешь.
— А если он поймёт?
— Что поймёт? Что ты у меня и при деле? Так ты не врёшь.
Третий звонок. Четвёртый. Марина нажала на приём и поднесла телефон к уху, не сводя с меня ствола.
— Да. — Пауза. — Он здесь. Пришёл поздно. — Пауза длиннее. — Я знаю, что делаю.
Голос у неё был каменный. Из трубки я слышал только низкий гул, без слов, — и этого гула хватило, чтобы у меня свело живот. Она сбросила вызов первой. Рука со стволом теперь дрожала заметно.
— Он сказал: «Не тяни», — Марина глотнула воздух. — Распутин, если твой майор промолчит ещё пять минут…
Договорить она не успела. Мой телефон зажужжал на столе. На экране — Ковалёв.
— Распутин, — майор говорил коротко. — Рассказ получил. Её ждут через час у дежурного. Записывай адрес.
Я записал адрес на лист, под своей частью.
— Ей ехать одной?
— Как сама решит. Дежурному нужна она, остальное — с ней.
Майор отключился первым.
— Рассказ получен, — повторил я. — Тебя ждут через час у дежурного. Адрес — вот.
— Это говорит твой майор, — она смотрела на лист. — Дай номер. Проверю сама.
В пятницу Ковалёв дал мне листок с номером дежурной части, и я его сфотографировал. Открыл снимок и подвинул телефон к ней. Она набрала номер со своего, свободной рукой.
— Это Марина. Меня ждут? — Пауза. — О приказе знаете? — Пауза. — Поняла.
Она опустила телефон и некоторое время смотрела на него, будто не верила, что разговор обошёлся без крика.
— Через час я там. — Потом подняла на меня глаза. — Первый раз вижу, чтобы ты сначала сделал, а потом сказал.
Она сама убрала пистолет под полу пальто, туда, откуда достала. Я выдохнул до конца — впервые с её прихода. Воздух на кухне стал легче ровно на один ствол.
«Вот так, булочка. Программу с пятью процентами досмотрели до титров».
Марина постояла ещё секунду и всё-таки опустилась на табурет — тот самый, который я предлагал ей с порога. Табурет скрипнул и принял её вес. Она посмотрела на свои пустые руки, будто пересчитывала пальцы.
— Рука до сих пор думает, что держит, — сказала она.
— Отпустит, пока доедешь.
Я налил воды в свой стакан. Марина тем временем взяла лист и остановилась на последней строке моей части.
— «Обмен — позже»? — она подняла глаза. — Покойник ещё и приём кредиторов переносит?
Глоток встал поперёк горла, я закашлялся в кулак. Вода была тёплой и пахла трубой.
— Воскресенье, вечер, — сказал я, когда голос вернулся. — Днём у меня поминки, в четыре смена. В первую же паузу за стойкой пришлю тебе всё, что выясню про обмен: какие есть варианты и чем каждый опасен. Выйдет, что опасно всё, — так и напишу. Без бархатного голоса.
— Догадки так и называй догадками, — Марина постучала ногтем по листу. — Голос у тебя уверенный, его даже на бумаге слышно. И утром проверь, что я доехала.
И оба срока легли на оборот листа: утром — проверка её прибытия, воскресным вечером — сообщение о поиске. Потом я выставил будильник на восемь и повернул к ней экран.
— Видишь? Первое дело утра.
— Вижу. Теперь у твоего «позже» есть число.
Я сфотографировал лист с обеих сторон: лицевую, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками.
— Оригинал твой, — сказал я. — Мне хватит снимков.
— Зачёркнутого любимца тоже сохранишь?
— В первую очередь. Хорошая поправка к моей манере представляться.
— Быстро у тебя поправки становятся комплиментами.
Марина сложила лист вчетверо и спрятала под пальто. У двери она обернулась.
— Еду к твоему майору. Проверишь утром.
— В восемь. Как записано.
— И береги голос для микрофона, Распутин. Здесь я тебя услышала.
Дверь закрылась, щёлкнул замок. Шаги уходили вниз ровно, без остановок. Так уходит человек, у которого появился адрес.
Я постоял в прихожей, пока они не затихли, и только тогда понял, что колени у меня трясутся. Под стволом не тряслись, а теперь вот решили. Тоже мне тайминг.
На кухне я убрал в шкаф второй стакан. Он так и простоял чистым весь вечер.
На столе осталась тёмно-синяя папка — моя вторая беда за этот вечер, и не легче первой. Я раскрыл её. На первом листе совпадали имя и дата рождения двух людей: мои и умершего тёзки. Канцелярия свела нас в одну строку так аккуратно, будто мы вдвоём подали заявление о слиянии и забыли его отозвать. Для бумаг Дмитрий Распутин был мёртв. И если до четырёх часов воскресенья я не докажу обратное, Система сотрёт меня и на самом деле. Обещала она это с четверга:
Угроза стирания личности сохраняется.
«Да помню я, булочка. Одного убийцы на вечер тебе мало, дай ещё канцелярию».
Свидетели у меня были: соседка Валентина Петровна и свадебная запись, на которой меня видел весь город. Только чиновнику, который вёл моё обращение, — в бумагах он звался исполнителем, — живые свидетели были неинтересны. Валентина Петровна подтвердила бы меня с удовольствием и с вареньем в придачу, но с бумагой спорят бумагой. На телевидении это называли «перебить синхрон синхроном».
Я взял чистый лист и выписал два вопроса. Первый: по каким документам мне выдали паспорт. Второй: когда умер тёзка и почему его связали со мной. Если эти две бумаги лягут рядом, где-то между ними найдётся съехавшая строка. В баре так сверяют кассу на закрытии: чек к чеку.
Две стопки легли на стол. Слева — люди, которые знают меня живым. Справа — два вопроса. Левая вышла толще, правая — важнее.
Утром в восемь — Марина. Потом бумаги. В час — поминки, которые я веду сам, в четыре — смена. До срока оставалось около шестнадцати часов, и почти все они уже кому-то принадлежали.
Я погасил лампу. Папка осталась открытой на первом листе, где два имени по-прежнему стояли в одной строке.
Сегодня я добился, чтобы меня услышали. К четырём придётся добиться, чтобы сравнили нужные записи.
Глава 2
Будильник прозвенел ровно в восемь. Папка так и лежала раскрытой на кухонном столе, рядом паспорт и две вчерашние стопки. За окном серело, от стекла тянуло холодом.
Я написал Марине: «Добралась?» Ответ пришёл быстро: «Доехала. Разговор был». Две фразы вместо доклада — в её манере. Для верности я набрал дежурную часть по номеру с листка Ковалёва.
— Дежурный, слушаю, — голос будничный, как расписание электричек.
— Доброе утро. Дмитрий Распутин. Ночью у вас ждали женщину. Она была?
— Была. Пришла вовремя, разговор состоялся. Подробности у неё, у меня только отметка о явке.
— Отметки хватит. Спасибо.
Я открыл снимки обязательства — лицевую сторону, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками, — и поставил галочку напротив утреннего пункта. Первый срок из двух закрылся до завтрака.