— Это комплимент? — спросила я наконец.

— Это протокол. Но можете считать комплиментом. Я не возражаю.

Я засмеялась. И он тоже — коротко, будто сам себе удивился.

Сверху, из-под стропил, что-то упало. Звонко, с металлическим перекатом.

— Ничего! — крикнула Гортензия. — Это напёрсток! Я его просто переставляла! Сидите дальше!

Мы переглянулись.

— Она подслушивает, — сказал Адриан.

— Она обеспечивает информационный обмен.

Он покачал головой и вдруг стал серьёзным.

— Вера. Я сегодня был у Обера.

У меня внутри что-то оборвалось.

— И?

— И ничего. Пока ничего. Он спросил, почему я каждый вечер бываю на улице Трёх Лун. Я сказал: «Охраняю свидетельницу по делу о краже фамильных ценностей». Он сказал: «Кальве, весь город говорит, что вы охраняете её, стоя на коленях с кольцом в руке», — Адриан поморщился. — Это ваша фата.

— Это не моя фата. Это фата сбежавшей невесты. Я её даже не мерила.

— Город не вникает в такие тонкости, — он поставил чашку на ступеньку. — Обер не злой человек. Он просто боится. Марро обедает с половиной Городского совета. Если Марро захочет, чтобы меня убрали с дела, — меня уберут. И найдут красивую причину. Например, личную заинтересованность в свидетельнице.

— Это же неправда.

Адриан посмотрел на меня. Долго.

— Это правда, Вера, — сказал он тихо. — В том и беда.

Я перестала дышать.

Лампа мигнула. Камень в ней был старый, его надо было стукнуть дважды, и я всё время забывала его заменить. Свет погас на секунду, потом вернулся. Адриан не двинулся. Он смотрел на меня, не отводя глаз, и ждал. Не просил. Не торопил. Просто ждал, как ждут вещи на полках с биркой «Ждёт».

«Я привыкла рассчитывать только на себя», — подумала я. Это было правдой тридцать три года. Это было правдой ещё месяц назад.

Сейчас это было уже не совсем правдой. И это пугало меня сильнее, чем Марро с его экстракторами.

— Я не знаю, что будет через двадцать один день, — сказала я. Голос был чужой, хрипловатый. — Я не знаю, останусь ли я здесь. Откроется ли дверь. Отберут ли улицу. Я не могу ничего обещать. Я даже себе ничего не могу обещать.

— Я не прошу обещаний.

— А чего вы просите?

Он подумал. По-настоящему подумал — я видела, как он перебирает варианты, как отбрасывает лишние. Дознаватель до кончиков пальцев.

— Чтобы вы не решали это в одиночку. Что бы вы ни решили. Остаться, уйти, драться, сдаться. Не в одиночку. Вот и всё.

Я кивнула. Не смогла сказать ничего. Просто кивнула.

Он взял мою руку. Без перчатки, без платка. Его ладонь была тёплой и шершавой, и мозоль у основания большого пальца легла мне на запястье.

Я ждала, что дар проснётся. Что я увижу — стружку, отца, подвал, двенадцатилетнего мальчика над проданным станком.

Я увидела только одно.

Себя. Спящую в кресле Агаты, с открытым ртом и щекой, придавленной к плечу. Плед в серую клетку. Лента, которую чьи-то пальцы завязывают очень медленно, потому что пальцы дрожат. И чувство — не картинка, а чувство, тёплое и огромное, такое, от которого перехватывает горло: «Только бы с ней ничего не случилось. Только бы ничего не случилось».

Я отдёрнула руку.

Адриан посмотрел на меня. Потом на свою ладонь. Потом снова на меня.

— Вы что-то увидели, — сказал он. Не вопрос.

— Бантик, — ответила я. Голос сорвался. — Вы очень долго завязывали бантик.

Он закрыл глаза. На секунду. Как человек, которого поймали на месте преступления и которому почему-то от этого легче.

— Вещи вам рассказывают, — произнес он, не открывая глаз. — Люди, выходит, тоже.

— Не все. И не всегда, — я сжала руки в замок, чтобы они не тряслись. — Только то, что… очень важно. Наверное.

— Наверное, — повторил он.

Мы сидели на ступеньках. Лампа горела ровно. Часы Тобиаса в углу тикали — медленно, уверенно, как тикают часы, которые снова кто-то завёл.

Наверху было подозрительно тихо. Даже сорока не шуршала.

* * *

Он ушёл в одиннадцать. На пороге обернулся.

— Двадцать дней.

— Двадцать один.

— Двадцать, — он кивнул на часы. — Уже за полночь в Лавье. У нас сутки начинаются с колокола на Мостовой, а он бьёт в одиннадцать. Вы всё время забываете.

— Я из другого мира.

— Я заметил, — он помолчал. — Доброй ночи, Вера.

— Доброй ночи, Адриан.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул.

Я постояла в пустой лавке. Потом подошла к книге учёта. Она лежала на своём месте, у кассы, раскрытая на последней странице с записями — «Оплачено: отец. Полностью». Я её не открывала со дня лошадки. Боялась, наверное.

Я перевернула страницу назад. Потом ещё. Потом ещё — и остановилась.

Книга была толстая, в переплёте из тёмной кожи, с тремя лунами на обложке. Записей в ней было, как я прикинула когда-то, лет на двести. Но в самом конце, после чистых листов, которые ждали новых записей, последние страницы были склеены. Не случайно — край к краю, ровно, будто их запечатали воском, только воска не было. Я попробовала поддеть ногтем. Бумага не поддалась. Не порвалась — просто не поддалась, как не поддаётся каменная стена.

На корешке, изнутри, у самого края склеенных листов, кто-то вывел мелкими буквами, выцветшими до коричневого:

«Откроется той, кто заплатит».

— Не твоё ещё, — сказала Гортензия сверху. Тихо. Без обычного ехидства.

— Что там?

— Не знаю. Агата не открывала. Её мать не открывала. Её бабка не открывала, — сорока спрыгнула на прилавок, подошла к книге и постучала клювом по склеенному краю. Звук был глухой, как стук в запертую дверь. — Агата говорила: «Когда понадобится — откроется. А не понадобится — и не надо».

— Чем заплатит? — спросила я.

Гортензия посмотрела на меня. Чёрный глаз в свете лампы был как бусина, как пуговица, как капля чернил.

— Ты сегодня весь день спрашивала, сколько стоишь. Может, книга тоже спрашивает.

Я закрыла книгу. Положила ладонь на обложку, на три луны.

Книга молчала. Но мне показалось — только показалось, — что под ладонью кожа чуть потеплела. Как тёплая дверь в подвал. Как мамина шкатулка, когда она начинает играть.

Я поднялась наверх. Мира спала, раскинувшись поперёк маминой кровати, одна нога свесилась. Кулёк с луковицами лежал на подоконнике. Я поправила ей одеяло, как поправляла бы — кому? Я не знала. Никому я так раньше не поправляла.

Потом пошла к себе, легла под вышивку и долго смотрела на неё в темноте.

«Что было — помни. Что есть — живи. Что будет — выбирай».

Двадцать дней.

Я заснула раньше, чем успела испугаться.

Гла

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.