Он дал.

* * *

Домой я ехала на маршрутке, потому что такси в пятницу вечером от Большой Морской до Купчино стоило как треть моего последнего, видимо, оклада. На коленях у меня лежала коробка с вещами из кабинета: настольная лупа с подсветкой, которую я купила на свои, два справочника по клеймам, кружка с надписью «Лучший эксперт» (подарок Лёши на прошлый Новый год, теперь от неё хотелось плакать), пачка салфеток и фикус. Фикус я спасла в последний момент. Все восемь лет его поливала только я, и было бы глупо оставлять его Глебу, который однажды полил его остатками капучино.

В маршрутке пахло мокрыми куртками. Октябрь в Петербурге вообще пахнет мокрыми куртками, и это я любила, как ни странно. Любила этот город, в котором ничего не просыхает до апреля, любила свою работу, любила возвращаться домой затемно и включать на кухне лампу. Просто в какой-то момент стало непонятно, что из этого любит меня в ответ.

Рядом сидела женщина с пакетами из «Ленты» и пересказывала по телефону сериал. Напротив — подросток в огромных наушниках. Подросток посмотрел на мой фикус и сказал:

— Вас уволили?

— Почему вы так решили?

— У вас коробка. И цветок. Так всегда показывают.

— Наблюдательный, — сказала я. — Иди в эксперты.

— А там много платят?

— Нет.

— Тогда не пойду.

И вернулся к своим наушникам. Самая честная консультация за весь день.

Квартиру я снимала третий год. Однушка на седьмом этаже, вид на соседний дом и кусок неба между ним и следующим. Хозяйка, Лариса Михайловна, жила в Испании и раз в месяц присылала мне в мессенджер голосовое сообщение длиной в шесть минут, где после сорока секунд вежливости шла информация о том, что всё дорожает. Последнее сообщение пришло во вторник. Я его ещё не дослушала. Теперь, видимо, придётся.

Я поставила коробку на пол в прихожей, разулась, повесила пальто. Подержала фикус на руках, решая, куда его ставить, и поставила на подоконник рядом с геранью. Герань досталась мне от бабушки. Бабушка умерла шесть лет назад, а герань продолжала цвести, упрямая, как всё бабушкино. Фикус и герань посмотрели друг на друга без особой симпатии.

— Привыкайте, — сказала я им. — Это временно.

Потом налила себе чаю, села на табуретку и минут десять смотрела в стену.

Список того, что у меня было, получался коротким. Тридцать три года. Диплом искусствоведа и двадцать сертификатов. Фамилия, которую в нашем узком мире знали, и которую к понедельнику Глеб постарается сделать неприличной. Сбережения на три месяца аренды, если не есть. Бабушкина герань. Фикус.

Список того, чего не было, был длиннее, и я его составлять не стала. Это профессиональная привычка: никогда не описывай отсутствующие детали, только сохранившиеся. Про утраты пишут отдельно, в конце, мелким шрифтом.

Телефон звякнул. Сообщение от Лёши: «Вера Андреевна, простите». Следом второе: «Лот сняли. Покупатель ушёл». И третье, через минуту: «Вы правы были».

Я ответила: «Знаю. Плати ипотеку». Подумала и добавила смайлик, чтобы он не решил, что я злюсь. Я не злилась. Я вообще как-то устала злиться ещё года два назад и с тех пор жила в режиме экономии.

* * *

Письмо я нашла, когда пошла выносить мусор.

Вернее, нет. Сначала я собрала мусор. Это заняло больше времени, чем следовало, потому что, начав, я вдруг решила разобрать всё сразу: выкинуть старые чеки, которые лежали в ящике под зеркалом, засохшие маркеры, рекламные буклеты пиццерий, пустую коробку от наушников, которую зачем-то хранила, и, наконец, папку с распечатками договоров о доле, которую Глеб так и не подписал. Папка была толстая. Я перелистала её, подумала, не оставить ли на память, и сунула в пакет целиком. Пакет получился тяжёлый, почти как настоящая утрата.

Почтовый ящик у меня был в коридоре у лифта, и я заглядывала туда раз в неделю, чтобы выгрести квитанции. Сейчас из прорези торчал угол конверта. Не квитанции — квитанции у нас приходили в тонких серых бумажках, сложенных втрое. Этот был плотный, кремовый, с неровным краем.

Я его вытащила, и пальцы сами отметили: бумага ручного отлива. Хлопок, а не целлюлоза. Вес, прикинула я, граммов сто шестьдесят — сто восемьдесят на квадратный метр. Такая бумага стоит дорого. На такой бумаге не печатают рекламу.

На лицевой стороне было написано чернилами, не принтером, а пером, с нажимом и тонкими волосными линиями:

Госпоже Вере Соколовой, дочери Ирэны Лорис.

И больше ничего. Ни адреса, ни индекса. Ни марки.

Я постояла у почтовых ящиков. Лифт загудел, кто-то поехал вниз. Пакет с мусором оттягивал руку.

Мою маму звали Ирина. Ирина Андреевна Соколова. Андреевна — это по мужу, то есть по папе, по которому я тоже Андреевна. Нет, подождите. По папе я Андреевна, а мама была… Бабушка всегда говорила: «Твоя мать». Не «Ира», не «Ирина», не «мама». «Твоя мать уехала». «Твоя мать была не отсюда». «Твоя мать, конечно, красивая была, но с ней было как с кошкой: никогда не знаешь, о чём думает». Отчества у моей матери в бабушкиных рассказах не было вовсе, будто она его не заслужила. Фамилии до замужества тоже.

Мне было пять, когда она ушла. Я помнила запах — что-то тёплое, коричное, кажется. Помнила, как она пела на незнакомом языке, когда расчёсывала мне волосы. Помнила музыкальную шкатулку с крутящейся фигуркой, которую она заводила перед сном маленьким ключом. Больше ничего. Папа погиб, когда мне было три, его я не помнила совсем. Шкатулка пропала вместе с мамой.

«Лорис», — сказала я вслух. Слово было тёплым и чужим.

Конверт был не заклеен, а запечатан. Сургуч тёмно-синий, почти чёрный, и в нём оттиснуты три круга, один чуть заходящий на другой. Луны, поняла я. Три луны: одна полная, одна в виде серпа, одна — просто кружок, залитый сургучом гуще остальных.

Сургуч я ломала с неудобным чувством. Восемь лет я учила стажёров никогда не вскрывать исторические печати. Это сургучное письмо историческим не было — сургуч был свежий, мягкий, он даже пах ещё чем-то смоляным. Но рука у меня всё равно дрогнула.

Внутри был один лист той же бумаги, сложенный вдвое. Почерк тот же — красивый, деловой, без завитков.

Госпожа Соколова.

Нотариальная контора Д. Вель (город Лавьер, Улица Трёх Лун, дом 2) уведомляет вас, что вы являетесь единственной наследницей по завещанию госпожи Агаты Лорис, скончавшейся в день осеннего равноденствия сего года. В наследственную массу входит: дом номер семь по Улице Трёх Лун с торговым помещением «Лавка забытых вещей», всем содержимым лавки, жилыми комнатами, подвалом и чердаком, а также обязательства, связанные с означенным имуществом.

Для вступления в права наследования вам надлежит явиться в контору лично в течение одного месяца с момента получения настоящего письма.

Дорогу вы найдёте. Возьмите это письмо в руку, откройте любую дверь и подумайте о том, что вам больше нечего терять.

С уважением,

Д. Вель, нотариус.

Я прочитала его дважды. Потом перевернула, посмотрела на просвет. Водяной знак — опять три луны, тонкий, аккуратный. Бумагу делали специально под эту контору. Или под эту шутку.

— Очень смешно, — сказала я почтовым ящикам. — Очень профессионально. Глеб, ты превзошёл себя.

Почтовые ящики не ответили. Это, кстати, было первым, что не сходилось. Глеб не умел шутить так, чтобы тратить на это деньги. Глеб вообще не умел тратить деньги ни на что, кроме того, что можно потом показать. Бумага ручного отлива и сургуч ради того, чтобы разыграть уволенную сотрудницу в пятницу вечером, — это было не в его стиле. Он бы просто отправил сообщение. С ошибками.

И потом, откуда он знает эту фамилию? Я сама её не знала.

Лифт вернулся на мой этаж и раскрыл двери. В нём никого не было. Я посмотрела на него, на пакет в руке, на письмо в другой.

Мусоропровод у нас заварили лет пять назад, и мусор полагалось выносить во двор, к контейнерам. Для этого нужно было спуститься на первый этаж и выйти через заднюю дверь, железную, тяжёлую, с кодовым замком, который не работал с прошлой весны. За дверью был двор-колодец с тремя контейнерами, лужей, в которой отражались окна, и кошкой Дусей, которую подкармливала вся парадная.