Annotation

Меня уволили за честность. Любимый мужчина оказался предателем, карьера пошла прахом, а впереди маячили безработица и пустой кошелёк.

И тут выяснилось, что я — наследница волшебной лавки в городе, которого нет ни на одной карте!

Казалось бы, живи и радуйся. Только вот товары здесь хранят чужие воспоминания, у каждой забытой вещи есть своя тайна, а к наследству прилагаются обязательства, о которых меня почему-то забыли предупредить.

Теперь мне предстоит разобраться с магией, навести порядок в лавке и выяснить, что скрывает прошлое моей семьи.

А ещё доказать, что даже в другом мире женщина с характером и профессиональной хваткой не пропадёт!

Добро пожаловать на улицу Трёх Лун. Здесь даже забытые вещи заслуживают второго шанса. И, кажется, я тоже.

Василиса Яровая

Глава

Глава 1. Оценка без права обжалования

Глава 2. Улица, которой нет

Глава 3. Условия наследства

Глава 4. Инвентаризация

Глава 5. Подозреваемая

Глава 6. Справка о существовании

Глава 7. Первая покупательница

Глава 8. Дом Марро

Глава 9. Письмо, которое опоздало на сорок лет

Глава 10. Клеймо с тремя лунами

Глава 11. Экзамен

Глава 12. Платье сбежавшей невесты

Глава 13. Деревянная лошадка

Глава 14. Свой угол

Глава 15. Выгодное предложение

Глава 16. Ночные гости

Глава 17. Гильдия артефакторов

Глава 18. Музыкальная шкатулка

Глава 19. Что я стою

Гла

Конец ознакомительного фрагмента.

Василиса Яровая

Лавка забытых вещей

Глава

Глава 1. Оценка без права обжалования

Яйцо было красивым. Это я признала сразу и честно, как признают достоинства человека, которого собираются уволить.

Оно стояло на подставке из синего бархата под отдельной лампой, и свет ложился на эмаль так, как его учили ложиться на настоящую вещь: мягко, без бликов, с тёплым розовым отливом там, где гильоше уходило под золотую сетку. Восемь жемчужин по экватору. Бриллиантовая роза на макушке. Крошечный замочек, открывающий створку, а внутри — миниатюрный портрет девочки в матросском платье.

Лот номер сорок семь. «Пасхальное яйцо с сюрпризом, мастерская К., ок. 1900 г. Происхождение: частная коллекция, Женева». Эстимейт — такой, что у меня при первом прочтении каталога заныли зубы.

— Вера Андреевна, — Глеб наклонился к моему уху, и я почувствовала запах его парфюма, нового, дорогого и неуместного, как бархатная подставка для фальшака. — Улыбайся. На тебя смотрят.

На меня действительно смотрели. В зале аукционного дома «Северная коллекция» сидело человек шестьдесят, и примерно половина из них знала, что последние восемь лет каждую вещь, которая уходила с этого подиума дороже миллиона, перед этим держала в руках я. Держала, крутила, разглядывала в лупу, обнюхивала, простукивала, отправляла на рентген и в итоге подписывала заключение. Моя подпись стоила денег. Не моих, правда, но всё-таки.

Под лотом сорок семь моей подписи не было.

— Глеб, — произнесла я, не поворачивая головы и не переставая улыбаться. — Сними его.

— Нет.

— Это подделка.

— Это спорная атрибуция. У нас есть заключение Шустова.

— Шустов пьёт с прошлого Рождества, и ты это знаешь. У сюрприза не та шарнирная ось. Золото на сетке пятьдесят шестой пробы, а не семьдесят второй, я проверяла. Эмаль положена в один слой с подкраской снизу, а не в шесть. Портрет — фотография, отпечатанная на целлулоиде и подкрашенная. Девочка в матроске родилась, если тебе интересно, где-то в районе тысяча девятьсот восьмидесятого года, у неё на запястье часы с пластиковым браслетом. Я смотрела в микроскоп.

— Вера.

— Я двенадцать раз тебе это сказала.

— А я двенадцать раз тебе ответил, — Глеб улыбался той же улыбкой, что и я. Со стороны мы, наверное, выглядели идеальной парой: управляющий и главный эксперт, склонённые друг к другу головы, доверительный шёпот. Три года назад так оно и было. Потом выяснилось, что доверительно шептать Глеб умеет не только мне. — Покупатель знает, что берёт. Его всё устраивает.

— Покупатель — пенсионный фонд одной северной области, который решил вложиться в «надёжный актив». Его консультант родился в девяносто восьмом и путает гильоше с гипюром.

— Тем более.

Аукционист, Лёша Ремезов, звучно объявил сорок седьмой лот, и зал зашелестел. Лёша на меня не смотрел. Лёша был хорошим мальчиком, и вчера вечером, когда я положила ему на стол свою записку с перечнем технических несоответствий, он долго сидел над ней, а потом сказал: «Вера Андреевна, мне ипотеку платить». Я его не осуждала. Мне ипотеку платить было не нужно по той простой причине, что никакой ипотеки мне бы никто не дал на зарплату эксперта, у которого нет своей доли в бизнесе.

Шесть лет назад Глеб обещал мне долю. Четыре года назад — что вот-вот. Год назад он сказал, что «у нас же всё общее, малыш, какая разница, на кого оформлено». Через месяц после этого я узнала, на кого оформлена квартира, в которой он жил с дизайнером интерьеров по имени Снежана. Не на меня.

— Начальная цена… — пропел Лёша.

Я встала.

Встать — это было легко. Ноги сами меня подняли, как поднимают в метро, когда видишь, что над старушкой нависает пьяный. Дальше было сложнее, потому что я никогда не выступала на торгах. Я сидела в задних рядах, в дальнем углу, в тёмно-сером костюме, который делал меня невидимой, и смотрела, как уходят вещи, в которые я влюблялась на неделю, пока их исследовала. Голос у меня был тихий, профессиональный. Голос женщины, которая говорит «к сожалению, это поздняя копия» таким тоном, что владельцы копий не плачут, а благодарят.

— Прошу прощения, — сказала я этим голосом. Акустика у зала была отличная, мы её специально заказывали. — Аукционный дом снимает лот сорок семь с торгов в связи с выявленными сомнениями в подлинности. Экспертное заключение будет предоставлено всем заинтересованным лицам.

В зале сделалось очень тихо. Где-то в третьем ряду щёлкнул затвор фотоаппарата.

Лёша Ремезов посмотрел на меня, потом на Глеба. Глеб медленно поднялся, застегнул пиджак и сказал своим бархатным голосом:

— Небольшое недоразумение. Вера Андреевна, можно вас на минуту?

Минута растянулась на сорок. Всё это время лот сорок семь стоял под лампой, розовый и прекрасный, как курортный роман, а покупатель из северной области сидел в отдельной переговорной и пил коньяк, который ему заботливо подливали.

В кабинете Глеб первым делом закрыл жалюзи.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю. Я спасла репутацию дома.

— Ты уничтожила репутацию дома! Публично! Перед прессой!

— Глеб, через полгода кто-нибудь отнесёт это яйцо в Эрмитаж, чтобы похвастаться, и там его разберут на запчасти минут за пятнадцать. И тогда журналисты придут уже не на торги. Они придут к тебе домой. К Снежане.

Это было лишнее. Я поняла это по тому, как дёрнулась у него щека. Но, честное слово, восемь лет — достаточно большой срок, чтобы позволить себе одно лишнее предложение.

— Пиши заявление, — сказал Глеб.

— По собственному?

— По собственному. Или я напишу служебную записку о том, что ты сорвала торги в состоянии нервного срыва, и с этой запиской тебя не возьмёт ни один ломбард от Выборга до Владивостока. Выбирай.

Я посмотрела на него. Внимательно, как смотрю на вещь, которую мне принесли на оценку и про которую заранее всё понятно. Мужчина, сорок один год. Хорошая сохранность, следы косметической реставрации в области висков. Позолота местами стёрта. Происхождение — сомнительное. Рыночная стоимость — завышена. Историческая и художественная ценность — отсутствует.

— Дай бумагу, — сказала я.