Я спустилась. Пакет держала в правой руке, письмо — в левой. Почему не сунула письмо в карман, не знаю. Наверное, потому, что карманов на домашних штанах не было, а класть его в пакет к мусору было… Неправильно. Как отдать в утиль вещь, о которой ещё не понял, что она стоит.

В подъезде пахло, как всегда, сыростью и чьими-то котлетами. Свет на первом этаже мигал. Я дошла до задней двери, перехватила пакет поудобнее, взялась за холодную ручку.

И подумала. Не специально, не потому, что так было написано в письме. Это была просто мысль, одна из тех, что приходят в пятницу вечером, когда идёшь выносить мусор в старых тапках, держа в руке фамилию, которую тебе не сказали за тридцать три года.

Мне больше нечего терять.

Дверь поддалась легко, без привычного скрежета. Я шагнула за порог — и мой тапок, вместо того чтобы попасть в лужу у контейнеров, встал на камень.

Камень был мокрый, гладкий и выпуклый, как спинка большого жука. Брусчатка. Старая, отполированная тысячами ног, с травой между камнями. Шёл дождь, мелкий и тёплый, совсем не октябрьский, и пахло так, что у меня сжалось горло: мокрой листвой, печной золой, корицей и ещё чем-то, чему я не знала названия, как не знаешь названия цвета, которого ещё не видела.

Я подняла голову.

Над крышами, над острыми черепичными скатами и кривыми трубами, висели три луны.

Одна — большая, серебряная, полная, яркая, как начищенный поднос. Вторая — поменьше, золотистая, узким серпом, низко над крышами. А третья… Третью я сначала не увидела. Просто там, где небо было темнее всего, в нём была дыра. Круглая, чёрная, чернее облаков, с тонким светящимся ободком, будто кто-то вырезал из неба кружок и забыл вставить обратно.

Я обернулась. Позади была дверь. Не моя железная дверь с нерабочим кодовым замком, а деревянная, низкая, тёмно-зелёная, с медной ручкой в виде лапы какого-то зверя. Дверь была закрыта. Я дёрнула за лапу. Дверь не открылась. Я дёрнула сильнее. Где-то за ней, глухо, как сквозь вату, звякнул колокольчик — и стих.

— Нет, — сказала я двери. — Нет-нет-нет. Так не бывает.

Дверь, судя по всему, была с этим не согласна.

Я стояла посреди мокрой улицы, в домашних штанах, растянутой футболке с логотипом прошлогодней конференции по декоративно-прикладному искусству и в тапках. В одной руке у меня был пакет с мусором. В другой — письмо. Дождь шёл тёплый, и это почему-то пугало больше, чем луны. Октябрь в Петербурге не бывает тёплым. Никогда.

Улица уходила вперёд и вниз, плавно изгибаясь. По обе стороны стояли дома — узкие, высокие, в три-четыре этажа, прижатые друг к другу плечами. Окна были тёмными. Все, кроме одного: там, где улица изгибалась, на первом этаже горел жёлтый свет, и на мокрой брусчатке перед ним лежал тёплый прямоугольник.

Позади меня, в конце улицы, темнела арка. Над аркой что-то поблёскивало — три металлических круга, вмурованных в камень. Серебряный, золотой и чёрный.

Я пересчитала луны в небе. Три. Пересчитала круги над аркой. Три. Посмотрела на сургучную печать на письме. Три.

Профессиональная деформация — штука полезная. Когда ты не понимаешь, что происходит, ты начинаешь описывать. Описание — это способ удержаться. Объект: улица. Материал: камень, дерево, черепица. Датировка: затрудняюсь. Состояние: мокрое. Происхождение: неизвестно. Подлинность…

Подлинность была очевидной, и именно это было хуже всего.

— Хорошо, — сказала я вслух, тихо и твёрдо, как говорила клиентам, принёсшим «бабушкин Фаберже», купленный на Удельной. — Хорошо. Давай по порядку.

По порядку у меня получилось вот что. Если это сон, то я в нём не замёрзну, потому что дождь тёплый. Если это нервный срыв, о котором так красочно обещал написать в служебной записке Глеб, то ничего страшного не случится, если я пройду до горящего окна. Если это не сон и не срыв…

Дальше «если» у меня не шло. Мозг вежливо отказывался.

Пакет с мусором я поставила у зелёной двери. Потом подумала, вернулась и взяла его снова. Неприлично оставлять мусор на чужой улице. Мало ли, может, здесь за это штрафуют.

Письмо я прижала к груди, чтобы не намокло.

Я сделала шаг. Потом второй. Тапки шлёпали по камню неприлично громко, как аплодисменты в пустом зале. Над одной из дверей, мимо которой я шла, висела вывеска: деревянный калач с облупленной позолотой. Над другой — большой медный ключ. Над третьей ничего не висело, но на стекле витрины кто-то когда-то вывел белой краской: «…ДЛЯ ВСЕХ, КТО ПОТЕРЯЛ…» — конец надписи стёрся.

Я прошла ещё немного и остановилась перед тёмной витриной, потому что увидела в ней себя. Растрёпанная, мокрая, бледная женщина с пакетом мусора, в футболке с надписью «Экспертиза и атрибуция: современные вызовы». Вызов, надо сказать, был вполне современный.

За моим отражением в глубине витрины что-то шевельнулось.

Я замерла. Там, за стеклом, в темноте, стояли полки. Много полок, до самого потолка, и на них — вещи. Я не видела, какие именно, только смутные силуэты: что-то круглое, что-то высокое, что-то, похожее на свёрнутую шаль. И между этими силуэтами шевелилось что-то небольшое, чёрно-белое.

Над витриной висела вывеска. Буквы были выцветшие, но разборчивые, и, к моему ужасу, я прочитала их сразу, хотя алфавит был мне незнаком. Это было как узнать лицо, которого никогда не видела.

ЗАБЫТЫЕ ВЕЩИ. Лорис.

Чёрно-белое пятно в витрине придвинулось к стеклу. Это была птица — сорока, большая, гладкая, с длинным хвостом и блестящими глазами-бусинами. Она склонила голову набок, оглядела меня с тапок до мокрой макушки, с особым вниманием задержавшись на пакете, и постучала клювом в стекло. Один раз, другой.

Потом открыла клюв и отчётливо, с придыханием, как старая актриса со сцены провинциального театра, произнесла:

— Ну наконец-то. Добро пожаловать домой, милочка. Мусор, надеюсь, не наследственный?

Глава 2. Улица, которой нет

С птицами я разговаривать не умела. С ними вообще мало кто умеет, но обычно это компенсируется тем, что птицы тоже не умеют разговаривать с людьми. Здесь баланс был нарушен.

— Простите, — сказала я сороке. Голос у меня сел и звучал хрипло. — Вы сейчас что-то сказали?

— Я сейчас сказала много чего, — оскорбилась сорока. — И, заметь, в первую очередь пожелала тебе доброго вечера. Можно было бы и ответить. Агата всегда отвечала. Даже когда у неё болели зубы.

— Добрый вечер, — машинально ответила я.

— Вот. Уже лучше, — сорока прошлась по полке за стеклом туда-сюда, цокая когтями. Хвост у неё отливал зелёным и синим, как пятно бензина в луже. — Ты Вера.

Это был не вопрос.

— Да.

— Дочь Ирэны.

Я помолчала. Дождь стекал мне за шиворот, тапки промокли насквозь, а пакет с мусором в руке казался единственной надёжной вещью во вселенной.

— Видимо, да, — ответила я. — Я не знала, что её так звали.

Сорока перестала ходить. Склонила голову набок и долго на меня смотрела — одним глазом, потом другим. Глаза у неё были чёрные, без белка, и в каждом плавала крошечная серебряная луна. Отражение, разумеется. Только вот отражаться ей было неоткуда: я стояла спиной к небу.

— Ну, — произнесла она наконец, и голос у неё стал чуть ниже. — Ну, ничего. Узнаешь. Ключ у Марты. Иди в чайную, там свет. Тебя накормят, а ты потом возвращайся. Я открывать не буду. У меня лапки.

— У вас клюв, — заметила я.

— У меня, милочка, достоинство. Иди уже. Ты капаешь на мою витрину.

Я посмотрела на витрину. На неё действительно капало — с меня. Это было так нелепо, что я рассмеялась. Смех вышел странный, со всхлипом. Сорока, кажется, сделала вид, что не заметила.

* * *

Свет горел в доме на самом изгибе улицы, через три двери от лавки. Это было широкое окно в мелком переплёте, всё запотевшее изнутри, с горшками какой-то травы на подоконнике. Над дверью висела вывеска: жестяной полумесяц и чашка. Под ними было выведено: «Половинка луны. Чай, пироги, разговоры».